Пляж острых ощущений - Ольга Степнова

* * *

Утром Сазон грустно сказал за завтраком:

— Сон я видел. Шестьдесят лет никаких снов не видел, а тут на тебе — явился!!

Говорил он тихо, уткнувшись в тарелку с кашей, и в ухе у него я заметила слуховой аппарат. Это было удивительно, потому что аппарат он надевал только на деловые переговоры, но никак не для общения с домашними.

— И что же тебе приснилось? — язвительно поинтересовалась у него Генриетта Владимировна.

— Да хрень какая-то. Иду я будто по пустынному пляжу, вдруг вижу — Глеб мне навстречу идет. Оборванный такой, бледный, и с бородой. Я ему говорю:

— Ты же помер, сынку! Я тебя похоронил, и памятник поставил, и службу в церкви заказал — все как полагается.

А он смеется:

— И хорошо, что поставил, и хорошо, что заказал. Только ни фига там не здорово на том свете. Я на этот решил вернуться. Пойдем, искупаемся, смотри, море какое!

Я на море смотрю, а оно синее-синее, тихое-тихое, только рябь от ветерка легкая бежит. А в море Элка купается. Заметила нас и орет:

— Эй, бояре, а ну ко мне давайте!

Я ей:

— А почему бояре-то?!

А она хохочет:

— Так бородатые оба, как до петровских реформ!

Я себя хвать за подбородок, а там и правда борода! Я ведь бороды отродясь не носил! Че к чему?! — Дед грустно побарабанил скрюченными пальцами по столу и отодвинул от себя тарелку с геркулесом.

Насколько я знаю, никакие обстоятельства еще не заставляли Сазона отказаться от завтрака.

— Это к деньгам, — буркнула Генриетта, пытаясь высосать сырое перепелиное яйцо. — У тебя все к деньгам.

— Че к чему? — снова пробормотал Сазон. — Ни Глеб, ни я отродясь бороды не носили. И почему я сказал, будто помер он?!

— Когда снится, что человек помер, это означает, что он будет жить долго-долго, — сказал Мальцев, поедая большой бутерброд с красной икрой. Прежде чем откусить от него, он внимательно осматривал место, в которое намеревался впиться зубами.

— По всем законам природы первым должен помереть я, — забормотал Сазон. Он явно не слышал, что ему говорили, хоть слуховой аппарат и торчал в его ухе.

— Хорошо, господин, — закивала как попугай пышнотелая Кармен. — Хорошо, господин! — Она поедала большой кусок курицы. У каждого из нас был свой завтрак. У меня он, как всегда, состоял из пакета кефира.

— Что — хорошо?!! — взвился вдруг дед. — Что это тебе так хорошо-то?!! Не помру, не дождешься!!! — Он бухнул по столу кулаком, посуда подпрыгнула и зазвенела.

— Ни бум-бум, — виновато пожала плечами Кармен и забормотала что-то длинно по-испански. Наверное, она скучала по своей родине, по своему дому, по родным, друзьям и национальной еде.

— Да фигня все это, — успокоила я Сазона. — Мне вон каждую ночь снится, что я в папахе, с шашкой наголо, на белом коне скачу. И что?!!

— Так вы и скачете, деточка! — Прищурив один глаз, Генриетта Владимировна пыталась в дырочку рассмотреть недра перепелиного яйца. — Как на свой мотоцикл залезете, как шлем напялите, так вылитый Чапаев!! Очень неженственно!

— Я уж лучше Чапаевым на коне, Генриетта Владимировна, чем… Анкой в вуальке…

— Это вы на что намекаете, деточка?

— Ой, да не намекаю я ни на что, Генриетта Владимировна. Так, к слову пришлось.

— Отставить дебаты! — гаркнул Сазон. — Я тут, девки, вот что подумал. Дом я хочу купить. Уже один присмотрел. Огромный, как замок, и место хорошее, — в черте города, но не в загазованном центре. А то тесно здесь, в квартирешке. Гостей негде принять. Вы вот грызетесь тут с утра до ночи, а мне это надо? Элка, что ты на этот счет думаешь?!

— Покупай, — кивнула я головой и встала.

У меня впереди был трудный день. Предстояло везти Юлиану Ульянову на встречу с читателями в какой-то пансионат.

— Генка, со мной поедешь, — распорядился дед. — Посмотришь тот дом, у тебя на недвижимость глаз-алмаз! Глядишь, я и тебя в завещание впишу, член семьи все-таки! — Сазон захохотал, придвинул к себе тарелку и принялся уплетать кашу. Он забыл уже о своем тягостном сне.

Кармен-Долорес сказала что-то по-испански. Наверное, она говорила о том, что на ее родине утро светлее, люди добрее, а еда вкуснее.

* * *

Кто бы знал, как мне надоел этот неповоротливый «Линкольн»-«крокодил» с его кожаными сиденьями, длинным нутром и малахольным шофером! Но я была «придворной», обязанной сопровождать королеву и придерживать ее мантию. Не на «Харлее» же было ее возить!

Меня никогда не укачивало ни в одном виде транспорта, но в «крокодиле» начинало тошнить через пять минут.

В отеле меня поджидал сюрприз.

У номера с табличкой «Президентский» яркой бабочкой металась Юлиана Ульянова с газетой в руке. На ней было декольтированное белое платье в синий горошек, от которого у меня сразу зарябило в глазах.

— Что это? — ткнула она мне в нос газетой. — Что это, я вас спрашиваю?!

— Что? — Я развернула издание, пахнувшее свежей типографской краской. Это оказалась «Болтушка». На второй ее полосе красовалась большая фотография Юлианы. Выглядела на фото она просто отлично — рыжие волосы, собранные в высокую прическу, макияж, словно с конкурса визажистов, перламутровая улыбка, будто с рекламы стоматологической клиники.

— Хорошая фотография. Чем вам не нравится? — искренне удивилась я. Зная «Болтушку», можно было предположить, что там появится фото, на котором Юлиана стоит с задранной юбкой на взлетном поле.

— При чем здесь фотография?! — завизжала мне в ухо Ульянова. — Читайте! — она пальцем ткнула на подпись к фото. Это оказались стихи, ясное дело, подписанные З.Михальянцем.

— «Юлиана вьет лианы из любого павиана

Из любого павиана вьет лианы Юлиана

Потому что павианы мнят добиться Юлианы

Вот тогда-то Юлиана вьет из всех из них лианы.

На красоты Юлианы павианы строят планы

Но не знают павианы о коварстве Юлианы

Им бы знать, что Юлиана будет вить из них лианы

Так держались бы подальше и не строили бы планы».

— Замолчите! — взвизгнула звезда так, что сорвала голос. — Не смейте декламировать это вслух! Кто позволил опубликовать эту гнусность?! Кто такой этот З? Кто такой этот Михальянц?

— Успокойтесь, — с трудом сдерживая хохот, я скомкала газету и отшвырнула ее в угол. Ей-богу, я готова была простить этому Михальянцу тот бред, который он написал про меня. — Ради бога, прошу вас, успокойтесь! Вы же понимаете, что материалы не рекламные, они не оплачены, и журналисты вольны трактовать ваш визит и вашу личность, как им заблагорассудится. Я не могу влиять на их мнение! Я могу только заинтересовать их вашим визитом, но заставить писать под диктовку положительные рецензии — не мо-гу! Поверьте, вам еще повезло! Этот Михальянц про меня написал такое!!! И потом, что за газета — эта «Болтушка»? Дрянь, а не газета. Желтая пресса! Кто читает ее всерьез?!