Мозаика Парсифаля - Роберт Ладлэм

— Великолепное детство, — сказал психиатр, делая пометки в своем блокноте.

— Но это всего лишь начало. — Руководитель консульских операций вынул из досье следующий лист. — Гавличек и его сын остались в Пражском секторе. Партизанское движение разрасталось, и профессор был одним из его руководителей. Через несколько месяцев мальчик стал самым юным бойцом детской «бригады» связников. Но они передавали не только сообщения. Столь же часто им приходилось проносить нитроглицерин и пластиковую взрывчатку. Единственный неверный шаг, единственный обыск, единственный немецкий солдат, имеющий склонность к мальчишкам — и все кончено.

— И его отец все это мог допустить? — недоверчиво спросил Миллер.

— Он не мог удержать сына. Мальчик узнал о том, что сделали с его матерью. В течение трех лет он наслаждался этим «великолепным», как вы, Пол, изволили заметить, детством. Когда отец был рядом ночами, он давал сыну уроки, обычные уроки, как в школе. Днем же какие-то люди обучали его искусству прятаться, убегать, лгать. Искусству убивать.

— Та самая подготовка, о которой вы уже упоминали, не так ли? — тихо спросил Огилви.

— Да. Ему еще не было десяти, он уже хорошо знал, как лишить человека жизни. На его глазах погибали друзья. Ужасно.

— Неизгладимое впечатление, — добавил психиатр. — Мина замедленного действия, заложенная тридцать лет назад.

— Не могли ли события на Коста-Брава привести заряд в действие тридцать лет спустя? — взглянув на врача, поинтересовался юрист.

— Да, могли. Я вижу с полдюжины кровавых образов, витающих в этом деле — несколько весьма зловещих символов. Мне хотелось бы узнать побольше. — Миллер повернулся к Стерну, держа карандаш наготове. — Что с ним случилось после этого?

— Не с ним, а со всеми ими, — сказал Стерн. — Наступил мир. Или лучше сказать, война формально закончилась, но настоящий мир в Праге так и не наступил. У русских были свои планы, и наступил период нового безумия. Старший Гавличек играл заметную роль в политике. Он стремился к свободе, за которую боролся во время войны вместе с партизанами. Теперь ему приходилось вести иную войну; тоже тайную, при этом не менее жестокую. На сей раз он боролся с русскими.

Стерн перевернул страницу. — Борьба для него закончилась с убийством Яна Массарика 10 марта 1948 года и последовавшим за тем полным крушением социал-демократов.

— В каком смысле закончилась?

— Он исчез. То ли был отправлен в сибирские лагеря, то ли упокоился в одной из безымянных могил под Прагой. Его политические друзья не замедлили приступить к действиям. У чехов и русских есть поговорка: «Сегодня игривый щенок — завтра волк». Они спрятали юного Гавличека и связались с британской секретной службой МИ-6. У кого-то заговорила совесть, и парнишка был тайком вывезен в Англию.

— Таким образом, воплотилась в жизнь поговорка о щенке и волке, — вмешался Огилви.

— Да. И в совершенно непредвиденной для русских форме.

— Как возникли Уэбстеры? — спросил Миллер. — Ясно, что они заботились о нем здесь, в США, но ведь мальчик сперва находился в Англии.

— Все произошло в результате случайного стечения обстоятельств. Уэбстер был полковником резерва, приписанным к Верховному командованию. В сорок восьмом он оказался по служебным делам в Лондоне. Его сопровождала жена. В один прекрасный вечер за ужином с друзьями военных лет они услышали о юном чехе, вывезенном из Праги и помещенном в сиротский дом в Кенте. Одно повлекло за собой другое: у Уэбстеров не было детей, история мальчика, почти неправдоподобная, заинтриговала их и они отправились в Кент провести с юным Гавличеком беседу. Здесь так и сказано «беседу» — какое холодное слово, не так ли?

— Но сами Уэбстеры, видимо, не были холодными людьми.

— О, конечно же нет. Уэбстер принялся за дело. Пришлось сочинить кое-какие документы, обойти некоторые законы, ребенок получил новое имя и был доставлен сюда. Гавличеку повезло. Он попал из английского приюта в комфортабельный дом в богатом американском предместье, рядом с одной из лучших в стране средних школ и Пристонским университетом.

— Под новым именем, — заметил Даусон.

— Наш полковник и его супруга считали, — с улыбкой сказал Стерн, — что пребывание в Гринвиче обязательно требует американизации, кроме того, они ссылались на необходимость соблюдать некоторую конспирацию ради безопасности ребенка. Что же, у каждого из нас свои маленькие слабости.

— Но почему же в таком случае они не дали ему своего имени?

— Мальчишка не согласился бы. Как я уже заметил, в нем постоянно жили воспоминания. «Неизгладимые впечатления», по выражению Пола.

— Уэбстеры еще живы?

— Нет. Сейчас им было бы лет под сто. Оба умерли в начале шестидесятых, когда Хейвелок учился в Принстоне.

— Там он и повстречался с Мэттиасом? — Вопрос Огилви звучал скорее как утверждение.

— Да, — ответил начальник консульских операций. — И это смягчило удар. Мэттиас заинтересовался молодым человеком, не только из-за его работы, но еще и потому, что его семья была знакома в Праге с семьей Гавличеков. Они принадлежали к интеллектуальной элите страны — обществу, разгромленному немцами и добитому русскими, которые, преследуя свои цели, похоронили тех, кому удалось выжить.

— Мэттиас знал историю Хейвелока?

— Да. От А до Я, — ответил Стерн.

— В таком случае письмо в досье по Коста-Брава приобретает гораздо больший смысл, — сказал юрист. — Я говорю о записке Мэттиаса Хейвелоку.

— Он настаивал на том, чтобы ее обязательно включили в набор документов, — сказал Стерн. — Нам это было заявлено весьма четко, дабы избежать недопонимания.

Предпочти Хейвелок не участвовать в операции, нам предписывалось бы санкционировать отказ.

— Знаю, — ответил Даусон. — Но прочитав в записке о пережитых Хейвелоком в юные годы страданиях, я решил, что Мэттиас имеет в виду только гибель его родителей во время войны. Я и не подозревал того, о чем услышал сейчас.

— Теперь вы все знаете. Мы знаем. — Стерн вновь обратился к психиатру. — Ваш совет, Пол?

— Он совершенно очевиден, — сказал Миллер. — Доставьте его сюда. Обещайте ему все, но обязательно привезите в Вашингтон. Мы не можем допустить нежелательного хода событий, опасных случайностей. Доставьте его живым.

— Согласен, это оптимальный вариант, — прервал медика рыжий Огилви. — Но Мы не должны полностью исключать и иные возможности.

— Ни в коем случае, — сказал доктор. — Вы же сами все уже сказали. Нам приходится иметь дело с параноиком. «Чокнутым». События на Коста-Брава носили для Хейвелока чрезвычайно личный характер. Весьма вероятно, что они послужили взрывателем к мине замедленного действия, заложенной тридцать лет тому назад. Какая-то часть его вернулась в прошлое и вновь защищает себя. Он возводит линию обороны против возможного нападения врагов. Снова скрывается в лесу, после казней, увиденных в Лидице, снова действует в детской бригаде с привязанной к телу взрывчаткой.