Искатель, 1996 №1 - Торн Смит

Уильямс пожал плечами и посмотрел на мистера Вули.

— Виновны? — спросил судья Джилеад.

— Невиновен, — ответил мистер Вули, — в чем и клянусь вашей бородой.

— Я не думаю, что в этом есть необходимость.

— Я тоже не думаю! На вашем месте я бы ее сбрил. Хотя понять вас я могу: если человеку нечем отличаться, он отращивает бороду…

Судья Джилеад повысил голос:

— Мистер Вули!

Тот умолк.

Прокашлявшись, судья заметил:

— Мне кажется, вы не понимаете, насколько серьезно ваше положение.

А мистер Вули смотрел на него и думал, что его нечаянный дар дает ему ощутимые преимущества. Он слышал все мысли судьи, думал же судья главным образом о своей Крохотульке, попутно уделяя снисходительную мысль жене: она, глупая, ни о чем не догадывается, где же ее интуиция? Услышав, что Джилеад думает о нем, мистер Вули разозлился до невозможности. «Надо коротышку переправить в Верховный суд штата… У него чердак совсем съехал… И это после стольких лет скромной жизни…»

— Мистер Вули, — очень тихо позвал его судья Джилеад.

— Да, Крохотулька? — столь же тихо отозвался мистер Вули.

Глаза судьи застило ужасом. Некоторое время своей неподвижностью он напоминал памятник, правда, не очень удачный. Постепенно его голосовые связки чуть ожили.

— Что?

— Крохотулька, — нагло повторил мистер Вули. Но, с другой стороны, он же боролся за свободу.

Начальник полиции Уильямс, не понимавший совершенно ничего, переводил взгляд с обвиняемого на судью. Он приблизился к мистеру Вули и прошептал:

— Вы не хотели бы прибегнуть к помощи адвоката?

— Нет. Я хотел бы поговорить с судьей. Наедине.

— Подойдите к его столу, — сказал Уильямс.

Мистер Вули подошел.

— Да? — спросил судья Джилеад дрожащим — нет, умоляющим — голосом. — Да?

— Судья, — проговорил мистер Вули, — я читаю мысли. Неважно, как и почему, но читаю. Можете не верить, это тоже неважно. Однако подумайте о том, что я хорошо знаю вашу Крохотульку, более того, я вместе с ней мылся в бане. Она является женой мистера Тиддла, а на сегодняшнем заседании, совсем недавно, вы приговорили его к тридцати дням заключения, чтобы провести тридцать ночей с Крохотулькой. Нехорошо, судья.

Судья Джилеад искоса взглянул на лицо мистера Вули. Выражение этого лица нисколько его не ободрило. Он вздохнул.

— Ваша жена, — продолжал мистер Вули, — считает вас невинным ребенком, хотя и бородатым, но ребенком. И не судьба мистера Тиддла больше всего тревожит мое сердце, хоть я и сочувствую ему и обязательно выскажу при встрече свою симпатию и уверенность в его невиновности, пояснив, почему я так считаю, конечно… нет, мое жалостливое сердце страдает из-за несчастной миссис Джилеад.

— Да, да? — выдохнул судья.

— Ваша жизнь, вероятно, сразу изменится, если миссис Джилеад будет знать то, что я знаю о Крохотульке?

Вопрос этот, ничуть не более искренний, чем любой из мерзейших вопросов шантажиста, очень хорошо показал, как низко опустился мистер Вули в результате необдуманного брака и затем злоупотребления лекарством, которое он принимал от заклятия жены.

Однако же он задал этот вопрос судье Джилеаду без малейших угрызений совести, нисколько не жалея ошеломленного бородача.

— Я читаю вас как книгу, — продолжал он шепотом, ухмыляясь. — Грязную книгу. С картинками. Сказать вам, что вы подумали о Крохотульке, перед тем как осудили ее мужа?

— Не надо, — прошептал судья Джилеад. Он поднял голову, обращаясь к залу: — До моего сведения донесли некоторые важные вещи. Суд делает перерыв на тридцать минут. — Публика начала подниматься, скрипя стульями.

— Идемте в мой кабинет, — пригласил судья Джилеад. — Вы тоже, — это относилось к Уильямсу.

— Отправьте его лучше домой, — вмешался мистер Вули, потом добавил, не дожидаясь согласия судьи: — До свидания, Джордж.

Начальник полиции безропотно ушел. Было совершенно очевидно, что ситуация в руках у мистера Вули.

В кабинете судьи был стол, кушетка и шкаф. Мистер Вули вытянулся на кушетке. Он постарался завести с судьей серьезный и плодотворный разговор, но слишком мешали смятенные мысли судьи. Думал он о своей жене, своем банковском счете, о Крохотульке и о многом другом, и обо всем этом почти одновременно.

Мистера Вули все это изрядно раздражало. Он стал неохотно объяснять:

— Судья, когда я трезв, как сейчас, а особенно когда я страдаю от последствий прошлого вечера, тоже как сейчас, в меня свободно проникают мысли других людей. Я слышу все, о чем думаете вы, а в тот раз наслушался мыслей Крохотульки. Можете произнести все слова недоверия, которые вам удастся собрать, а можете поберечь дыхание, потому что я вам неизбежно докажу: да, действительно у меня есть дар чтения мыслей. Вот сейчас, например, вы думаете о персикового цвета трусиках, которые купили своей Крохотульке. Поверьте, судья, мне вовсе не хочется заглядывать к вам в голову, это происходит само собой. Итак, вы думали о перси…

— Избавьте меня, — сухо прервал его судья Джилеад. — Я вполне готов поверить, что вы слышите мои мысли. А в нетрезвом виде вы их тоже слышите?

— Нет, ничуть, — ответил мистер Вули.

Судья встрепенулся.

— Прошу прощения? Вы как будто сказали: «Нет, ничуть»?

— Да, я так сказал, — чуть раздраженно подтвердил мистер Вули.

— У меня есть виски.

— О! — теперь встрепенулся мистер Вули. — Почему же вы сразу не сказали?

Вскоре он отпил из своего бокала.

— А шампанское у вас есть?

— Извините, нет, — вздохнул судья. Его глаза блуждали.

— Перестаньте думать о Крохотульке.

Судья вздрогнул. Те места на его лице, которые не заросли волосами, порозовели. Это было похоже на утро в Африке: солнце, встающее из зарослей.

— Пока вы вершили суд неправедный над Тиддлом, — продолжал мистер Вули, — я с отвращением слушал ваши мысли о Крохотульке. Кстати, у нее ведь есть не только та часть тела, о которой вы думали. Почему бы вам…

— Пожалуйста, прошу вас, — проговорил судья Джилеад, задыхаясь.

— Нет, это я прошу вас держать при себе свои похотливые мысли.

— Боже милостивый! — взмолился судья Джилеад. — Я стараюсь. Хотите выпить еще?

Мистер Вули выпил. И поморщился — но не от виски, а потому, что к нему опять залетел обрывок мысли о Крохотульке.

— Не забывайте, — со вздохом проговорил он, — что я слышу вас постоянно. Ваша мысль — волна, распространяясь в эфире, или как это там называется, она проникает в мой мозг, а в этом нет ничего хорошего, поверьте. Учтите: вы, думая о Крохотульке, не видите своего бородатого лица, а я-то вынужден лицезреть вашу глупую сладострастную ухмылку! Нет, это уж слишком! Давайте лучше споем что-нибудь, пение заглушает мысли.

— Хорошо, давайте петь, — пробормотал совсем убитый судья.

— Сам-то я предпочитаю национальный гимн, но для вас может оказаться высоковато. Может, лучше