Темный инстинкт - Татьяна Степанова

До «Гнезда» добирались довольно долго — сначала по шоссе, а затем по весьма живописной, но ужасающе ухабистой лесной дороге. «Хонда» то и дело подпрыгивала на рытвинах, кое-как присыпанных гравием.

— Тут у нас ремонт вечный, наверное, еще со времен варягов, — рассказывал Сидоров. Перекусив вместе с Кравченко и запив обед парой банок пива, он заметно оживился. И причина подъема его настроения стала для Кравченко скоро совершенно ясна. — У озера вашего стройка кипит, лес наш валят, роют, бетонируют, грызут природу точно колорадские жуки. А тут, — опер кивнул на сосны, на гранитные валуны, поросшие разноцветными мхами, — убогим и дорога вроде не нужна. И правда, куда им таким путешествовать? «Скорая» с грехом пополам из города доедет, хлеб с крупой тоже на попутке забросят, гроб — если кто скопытится — тоже: кладбище тут рядом.

— А персонал как же сюда добирается? — поинтересовался Кравченко.

— А персонал, считай, аборигены. Тут станция в двух километрах железнодорожная. Так половина персонала там в поселке живет. А сторож, повариха и старшая медсестра вообще при интернате постоянно. У них квартирки казенные во флигеле. Сторож, например, уж лет пятнадцать отсюда никуда.

— А завбогадельней? — улыбнулся Кравченко.

— У нее тоже там комнатушка. Она ж питерская сама.

Ну, ее сюда по распределению в оные времена. Ничего, вроде прижилась. Седьмой год здесь.

— Одна?

Сидоров погладил мягкую обивку сиденья.

— Классная машинка, — заметил он. — Я иномарочку эту замечал тут на днях. И не только на шоссе. Это ведь айзергуд на ней катается, секретарь Зверевой?

— Он иранец. Вроде бы.

— Иранец? Чтой-то вдруг?

— А так вот, — Кравченко полуобернулся. — Я его пока еще не разъяснил.

— Ну так постарайся, поторопись, — Сидоров вальяжно раскинулся на сиденье. — Баш на баш — уговор состоялся. Да, хороша машинка. И дом у этой Зверевой — закачаешься. Хоромы.

— Они там как на Луне живут, Шура. — Кравченко прибавил скорость: дорога вроде стала поровнее. — В вакууме, как зеленые человечки. Там все совсем другое.

Иная галактика.

— Брось, люди везде одинаковы. Что богатые, что бедные, что нищие — так же болеют, так же жрут, так же… — он запнулся, — словом, на гвозде в уборной у них тоже туалетная бумага.

— Но при этом унитаз золотой. Нет, Шура, кто на таком унитазе сейчас восседает, тот… Эх, да что там! Дольче вита. Она и есть дольче. Разница огромадная, особенно если со всем остальным нашим дерьмом сравнивать.

— Вообще-то, конечно, вертолеты вон как пылесосы покупают.

— Вертолеты — это муть, Шура. Железки. И тот банкир ваш с его конюшней тоже муть. Портяночник, дешевка. Зверева, если только захочет, то…

— Что? Шибко богатая? — Сидоров прищурился.

— Ты даже не можешь себе представить насколько.

— Муж, он ведь по закону у нас наследник первой очереди после жены, так — нет?

Кравченко покосился на спутника: как-то резко ты, Шура, мыслительный свой процесс ведешь. Все скачками, скачками…

— А затем идут братья-сватья, — продолжал Сидоров.

— У нее сватьев нет. И детей, заметь, тоже. Белобрысые — не родные ей. Считай, что седьмая вода. Но брат — родной.

— А я его по телевизору в дежурке вчера слыхал. Он за Траволту трепался. Фильм ночью показывали по кабельному. Э-э, сбавь, тут поворот направо, — Сидоров указал на узкую, поросшую травой колею. — А вон и избушка наша: к лесу задом — к нам фасадом. Ты погоди маленько, я с Наташей переговорю и тебя позову. Лады?

Лесная школа-интернат показалась Кравченко кощунственно похожей на музей-усадьбу одного поэта, где прошлой осенью они побывали с Катей. Старый деревянный помещичий дом с гипсовыми колоннами, «бельведером» и подслеповатыми окнами, забранными толстой решеткой.