Сладость на корочке пирога - Алан Брэдли

— Его обвинили в убийстве, — сказала Офелия, — и его повесят. — Она снова разрыдалась и отвернулась. На миг я почти пожалела ее.

Я вышла из гостиной в коридор и увидела Доггера на полпути вверх по западной лестнице, он тяжело поднимался, ступенька за ступенькой, как приговоренный на эшафот.

Теперь был мой шанс!

Я подождала, пока он скроется из виду на верхушке лестницы, потом проскользнула в кабинет отца и спокойно заперла дверь за собой. Первый раз в жизни я оказалась одна в этом помещении.

Одна стена целиком предназначалась для отцовских альбомов с марками — пухлых томиков в кожаных переплетах, цвета которых обозначали царствование того или иного монарха: черный — королевы Виктории, красный — Эдуарда VII, зеленый — Георга V и синий — нашего теперешнего короля Георга VI. Я вспомнила, что тонкий красный томик приютился между зеленым и синим и содержал лишь несколько марок — девять известных вариантов четырех марок, выпущенных с портретом Эдуарда VIII, до того как он сбежал с той американкой.

Я знала, что отец испытывает неизъяснимое наслаждение от этих бесчисленных крошечных вариаций на клочках конфетти, но не была в курсе подробностей. Только когда он приходил в особенное волнение над очередным новым лакомым кусочком в последнем выпуске «Лондонского филателиста» и пел ему хвалу за завтраком — только тогда мы немного узнавали о его счастливом изолированном мирке. За исключением этих редких случаев все, что касалось почтовых марок, было для нас, моих сестер и меня, темным лесом, в то время как отец коллекционировал клочки разноцветной бумаги с более пугающей страстью, чем некоторые люди коллекционируют головы оленей и тигров.

У противоположной стены стоял буфет эпохи Якова I, поверхность и ящики которого были заполнены неиссякаемыми филателистическими принадлежностями: приклеивающейся прозрачной бумагой для альбомов, фиксирующей марки, измерителями перфорации, эмалированными подносами для отмачивания марок, бутылочками с жидкостью для распознавания водяных знаков, резинками, конвертами для хранения, папиросной бумагой для страниц, пинцетами для марок и изогнутой ультрафиолетовой лампой.

В конце комнаты, перед застекленной створчатой дверью, выходившей на террасу, располагался отцовский стол: рабочий стол размером с футбольное поле, который, возможно, некогда стоял в конторе Скруджа и Марли. Я сразу догадалась, что ящики будут заперты, — и я оказалась права.

Где, думала я, отец мог спрятать марку в комнате, полной марок? У меня не было ни малейшего сомнения в том, что он спрятал ее, — как это сделала и я. Мы с отцом разделяли страсть к приватности, и я понимала, что он не будет настолько глуп, чтобы положить ее в самое очевидное место.

Вместо того чтобы смотреть по верхам или копаться в ящиках, я легла на пол, как автомеханик, изучающий внутренности машины, и заскользила по комнате, разглядывая днища предметов. Я изучила нижнюю часть письменного стола, журнального столика, мусорной корзины и отцовского виндзорского кресла. Заглянула под турецкий ковер и за занавески. Посмотрела на заднюю часть часов и перевернула картины на стене.

Книг было слишком много, чтобы просмотреть их все, поэтому я попыталась представить, какие из них с наименьшей вероятностью стали бы трогать. Конечно же! Библия!

Но быстрое пролистывание короля Иакова[34]одарило меня только старой церковной брошюрой и траурной открыткой по случаю смерти какого-то де Люса периода Всемирной выставки.[35]

Потом я внезапно вспомнила, что отец снял «Пенни Блэк» с клюва мертвого бекаса и сунул в карман пиджака. Может быть, он там ее и оставил, собираясь избавиться от нее позже.

Да, наверняка! Марка не здесь. Какая я идиотка, если подумала, что она может быть тут! Весь кабинет, конечно, будет стоять на первом месте в списке слишком очевидных тайников. Я ощутила прилив уверенности, и то, что Фели и Даффи неверно именовали «женской интуицией», подсказало мне, что марка в другом месте.

Пытаясь не шуметь, я повернула ключ и выскользнула в коридор. Две ведьмы все еще сидели в гостиной, в их голосах звучали злость и печаль. Я могла бы подслушать под дверью, но я решила не делать этого. Меня ждут более важные дела.

Безмолвная, словно тень, я поднялась по западной лестнице в южное крыло.

Как я ожидала, комната отца была погружена в полумрак, когда я туда вошла. Я часто смотрела на эти окна с лужайки и видела плотно сдвинутые тяжелые портьеры.

Изнутри спальня обладала мрачной атмосферой музея во внеурочное время. Резкий запах отцовских одеколонов и лосьонов для бритья вызывал в памяти открытые саркофаги и погребальные урны, в которые некогда клали древние специи. Изящно изогнутые ножки умывального столика эпохи королевы Анны смотрелись почти неприлично рядом с мрачным готическим ложем в углу — словно угрюмый старый камердинер удрученно наблюдает, как его молодая госпожа натягивает шелковые чулки на длинные ноги.

Даже часы в комнате навевали мысли о далеком прошлом. Одно позолоченное чудовище стояло на камине, его медный маятник, словно изогнутое лезвие в «Колодце и маятнике»,[36]отсекал время и на конце каждого взмаха тускло поблескивал в приглушенном освещении комнаты. На прикроватном столике стояли маленькие георгианские часы, молча не соглашаясь с каминными: одни показывали 3:15, другие 3:12.

Я прошла в дальний конец длинной комнаты и остановилась.

Гардеробная Харриет — в которую можно было попасть только через отцовскую спальню — была запретной территорией. Отец приучил нас уважать святыню, которую он сделал из этой комнаты, когда узнал о смерти Харриет. Он заставил нас поверить, хотя не говорил так напрямую, что нарушение этого правила приведет к тому, что нас гуськом выведут в заднюю часть огорода, поставят у кирпичной стены и без промедления расстреляют.

Дверь в комнату Харриет закрывало зеленое сукно, из-за чего она была похожа на бильярдный стол, поставленный вертикально. Я толкнула ее, и она распахнулась в неуютной тишине.

Комната купалась в свете. Сквозь высокие окна на трех стенах потоки солнечных лучей, рассеиваемые бесконечными оборками итальянских кружев, лились в комнату, которая могла бы стать декорацией к пьесе о герцоге и герцогине Виндзорских. На трюмо лежали щетки и расчески работы Фаберже, словно Харриет только что отлучилась в соседнюю комнату принять ванную. Флакончики духов от Лалик были украшены разноцветными браслетами из темного и светлого янтаря, маленькая плитка и серебряный чайник стояли наготове для ее утреннего чая. В вазе из тонкого хрусталя поникла одинокая желтая роза.