Банда 2 - Виктор Алексеевич Пронин

— А зачем было говорить, что это провокация?

— А я и не сказал! Ты что же думаешь, я круглый дурак? Да? Думаешь, что я кретин и идиот? Да? Тогда так и скажи! Скажи!

— Ладно... Как я понимаю, тебе это далось нелегко, — примиряюще проговорил Пафнутьев.

— Ох, Паша... Опять ты о своем! Просто не можешь ни о чем говорить, не намекнув на бутылку водки!

— Это я? — возмутился Пафнутьев. — Хорошо... Только я не понимаю, почему твоему другу и собутыльнику Боловину не пойти тебе навстречу и не опубликовать снимок? Тем более, что на гонорар ты тут же покупаешь бутылку, которую с тем же Боловиным и выпиваешь? Ты в самом, деле не сказал, что эта публикация — провокация?

— Что ты, Паша! Если бы я сказал, то мне пришлось бы ставить ему не бутылку, а ящик!

Пафнутьев с Худолеем подошли к самому крыльцу прокуратуры и остановились, пропуская посетителей — не то жалобщиков, не то ответчиков.

— Послушай, — негромко сказал Пафнутьев. — Эта фотография — только полдела. Главное — вызвать поток возмущенных писем и звонков, чтобы читатели сообщили, кто это на самом деле... Твой Боловин должен проследить, чтобы гневные письма и звонки не затерялись в общем потоке... Ты понял?

— О! — Худолей махнул бледно-розовой, как мороженный морской окунь, ладошкой. — Не боись. Если прозвучит хоть один звонок... Боловина вызовет главный редактор и немедленно его уволит.

— Ну, уволит, — засомневался Пафнутьев. — Может быть, не стоит до этого доводить, а?

— Паша, он его каждую неделю увольняет по два раза.

— За что?!

— За ошибки. За нарушение морального облика... И потом... Знаешь, резкость у него часто хромает... Снимки нерезкие получаются.

— Почему? — не понял Пафнутьев.

— Ну как.. Мы с ним повстречаемся, покалякаем о том, о сем... И это... Резкость у него после этого сразу падает. Но через день восстанавливается. И редактор его опять принимает в штат. Только это, Паша... Полдела, но сделано... И неплохо, а? Как ты думаешь?

— Все понял, — кивнул Пафнутьев. — Через полчаса зайдешь ко мне в кабинет и за шторой у окна на полу найдешь все, чего твоя душа желает.

— А ты знаешь, чего желает моя душа?

— Об этом знает вся прокуратура, редакция городской газеты...

— Нехорошо говоришь, Паша, очень нехорошо, — погрустнел Худолей. — Но я зайду.

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

— И я в тебе, Паша, не сомневаюсь.

Худолей вошел в кабинет Пафнутьева не через полчаса, как обещал, а через час. Следователь удивился, но спрашивать ничего не стал, да и весь вид Худолея не располагал к расспросам — он вошел в мокром плаще, с которого стекали ручьи осеннего дождя, с мокрыми волосами и была в нем какая-то значительность, что-то он такое знал, но вот так просто сказать не мог, ему, видимо, хотелось, чтобы его расспрашивали, интересовались, и наконец, когда все изнемогут, он скажет что-то такое-этакое...

Войдя в кабинет, Худолей, не торопясь, снял плащ, бросил его на стоячую вешалку у двери, подошел к столу, сел, отвалился на спинку стула, закурил. Задумчиво так, невозмутимо.

— Тебя повысили? — спросил Пафнутьев.

— Я только что из редакции, — помолчав, ответил Худолей.

— Как поживает Боловин?

— Его уволили.

— Давно?

Худолей посмотрел на часы, опять помолчал, стряхнул пепел, перегнувшись через весь стол, так что Пафнутьеву даже пришлось отшатнуться. — — Полчаса назад.

— За что? — спросил Пафнутьев, начиная понимать с какими вестями заявился к нему эксперт.

— За плохое отношение к служебным обязанностям, — сказал Худолей со скорбью в голосе.

— Что же он натворил? — усмехнулся Пафнутьев.

— Опубликовал непроверенные данные. Перепутал фамилии, имена, фотографии... Читатели возмущены, звонки идут потоком, все телефоны в редакции раскалены... Выход завтрашнего номера газеты под угрозой... Кошмар какой-то, — Худолей нервно затянулся подмокшей сигаретой — у него и сигареты оказались подмокшими.

— Ты, наверно, имеешь в виду тот снимок, который подсунул, воспользовавшись его доверчивостью, дружеским расположением... А?

— Да, но меня к этому подтолкнули... Люди, которых я искренне уважаю, преклоняюсь перед их человеческими и служебными качествами... Вот как они с нами поступили.

— С кем это, с вами?

— Со мной и с моим другом Боловиным.

— Как же мне теперь искупить вину?

— Ха . Сам знаешь Не впервой.

— Это что же получается, — закручинился Пафнутьев. — По бутылке на брата?

— Мы и от твоей не откажемся, — Худолей скромно потупил глаза — и надеясь на третью бутылку, и боясь в нее поверить.

— Не справитесь, — сказал Пафнутьев.

— Не сразу... И потом, у нас с Боловиным друзья... Они все за нас рады... Когда я рассказал им о твоей проницательности, справедливости, человеческом участии... Они все пожелали выпить за твое здоровье, Паша. Вот так, — Худолей состроил странную гримасу — потупив глаза и вскинув брови. Получилось очень достойно и прилично.

— Ладно, — согласился Пафнутьев. — Свою отдам. Но на третью не потяну.

— Ну что ж... Нет, так нет... Жила бы страна родная и нету других забот.

— Ну, говори уже... Хватит душу мотать.

— Ее зовут Цыбизова. Запиши, а то забудешь... Цыбизова Изольда Федоровна.

— Причудливо!

— К красоте люди тянутся, — Худолей поднялся, подошел к окну, откинул штору. — Была, здесь только одна, — Худолей посмотрел на следователя со смешанным чувством удивления и обиды.

— Я же не знал, что ты так быстро все сделаешь... Приготовил одну. Приходи завтра в это же время... Там будет стоять вторая. Но ты не сказал, где она живет, чем занимается" телефон" семейное положение...

— Паша! — вскричал Худолей, — Ты.., ты неблагодарная... Прости, — спохватился он. — Но об этом не было разговора.

— Среди профессионалов это само собой разумеется. Ладно, спасибо и за фамилию, С меня причитается. Родика тебя не забудет — Родина — ладно... Бог с ней. Главное, чтоб ты" Паша, об этим помнил. А я, — Худолей обернулся уже от двери, — я, честно говоря, об этом помню постоянно. А если уж совсем откровенно, — Худолей улыбнулся и его тощая мордочка приняла страдальческое выражение, — я только об этом и помню. И о твоем обещании, Паша. О благородстве и бескорыстии... О великодушии твоем и щедрости...

— Был случай, чтобы я забыл? — резковато спросил Пафнутьев.

— Ни единого! — твердо сказал Худолей, прижав розоватые ладошки к груди.

— И не будет!

— Какие прекрасные слова, — со вздохом промолвил Худолей и вышел из кабинета осторожно прикрыв за собой дверь — чтобы не хлопнуть слишком громко, чтобы не выронить бутылку, торчащую из кармана штанов, чтобы не нарушить ход начальственных мыслей.

Пафнутьев проводил взглядом Худолея и еще некоторое время сидел, уставившись в дверь, за которой скрылся эксперт.

— Цыбизова, —