Архив Шевалье - Максим Теплый

Беляев громко рыгнул, и в комнате отчетливо запахло алкоголем. Скорочкин поморщился:

– Хватит, Борис! Сочтемся славой. А тексты ты все же не перепутай…

…Горбачев открыл пленум привычными фразами, а потом, при уточнении повестки дня, предоставил слово своему заму по идеологии, который предложил до обсуждения основной повестки обсудить персональное дело коммуниста Беляева.

– Беляев стал знаменем антиперестроечных сил! – заявил тот. – Открыто противопоставил себя партии! Мы не можем двигаться дальше, не дав должной оценки… – Ну и так далее в том же духе…

Дружно проголосовали за дополнение повестки.

Тут же поднял руку Беляев.

– Ты что, Борис, против изменения повестки? – улыбаясь в зал, спросил Горбачев.

– Я – за! – рыкнул Беляев. – Я прошу слова!

– До обсуждения вопроса? Я думал, ты выступишь в конце, как-то покаешься перед партией – разоружишься, как раньше говорили…

– Дайте слово! Может, и разоружусь! – настаивал Беляев.

– Пусть выступит! – послышалось из зала. – Что мы, боимся его, что ли? Пусть говорит!

– Ну давай, Борис, давай! Слово по его просьбе предоставляется товарищу Беляеву!

Беляев, который сидел где-то в последнем ряду президиума пленума, тяжело стал спускаться к трибуне. Он встал перед микрофонами, покрутил головой так, что во все стороны сверкнуло сизым глянцем его искалеченное ухо, потом полез в левый карман пиджака и развернул бумагу.

– Россияне! Братья и сестры! Все, кто сейчас слышит меня! Народ мой, несчастный и любимый! Дети мои! К вам обращаюсь я в эту трудную минуту своей и нашей общей жизни.

Скорочкин, сидя за сценой, сначала схватился за голову, а потом кинулся к ближайшему телефону.

– …Ну и чего они добились, эти гулаговские выкормыши? – драматично вопрошал в зал Беляев, поглядывая в лежащий перед ним текст. – Эти Пилаты современности! Эти Шариковы при должностях! Эти Дуремары-отравители, замешивающие свое страшное идеологическое зелье, которое разлагает душу народа нашего?

По залу пробежал гул и стих, так как всем хотелось услышать продолжение странного выступления, явно тянувшего на шизофрению…

– …Чего они добились? Ну сняли меня с должности! Да пускай подавятся этой должностью! Я заявляю вам, дорогие мои сограждане, россияне, что больше этой организации, под названием КПСС, я не служу! Служу я только вам, родные мои!

– Погоди, Борис! – вмешался Горбачев. – К кому это ты тут обращаешься? К каким таким родным россиянам? Что за бред несешь? Мы тебя пока еще ниоткуда не исключали. Ты о чем?

Беляев, не обращая внимания на эту реплику, задиристо продолжал:

– Они уже свою историю написали. Грязную, надо сказать, историю! Историю унижения человеческой личности! Историю позора страны, победившей фашизм и живущей нынче хуже, чем некоторые африканские страны. Историю воровства и создания привилегий для себя, любимых…Вот Горбачев, к примеру, генсек наш новоиспеченный! – Беляев оторвался от текста и заметно оживился. – Строит себе две офигенные дачи – одну под Москвой, другую в Крыму. Мало ему того, что у него уже есть! Мало того, что эта ваша КПСС украла у нашего народа все, что можно украсть! Так нет же, вам, горбачевым, еще подавай!

В зале стали раздаваться выкрики: «Позор!», «Долой!», «Он пьян, как всегда!»

– А посмотрите на этих, – не обращая внимания на начинающуюся обструкцию, продолжал Беляев, – на первых секретарей в республиках и краях! Это же зажравшиеся жирные коты, которые ненавидят свой собственный народ! А тот платит им тем же – ненавистью платит. Пока, правда, тихой, но такой глубокой и сильной, что она рано или поздно выплеснется на улицы и смоет очищающим дождем этот гнусный режим, а вместе с ним и всю эту империю зла…

На этих словах по залу прокатилась волна возмущенных возгласов. Они слились в нестройный, но громогласный хор, исполняющий грозный речитатив, смысл которого был абсолютно ясен: зал требовал крови и призывал смести с трибуны наглеца! И вдруг, на фоне этого океана ненависти, раздались из разных концов робкие, одинокие, но настойчивые аплодисменты.

Беляев повернулся скрюченным ухом в зал и напряженно прислушался, стараясь утвердиться в том, что аплодисменты ему вовсе не грезятся. И когда понял, что ему действительно аплодируют, набрал в могучие легкие побольше воздуху и гаркнул что было силы:

– Пьян, говорите?! Конечно, пьян!!! А как вы хотели?! Я пью вместе с моим несчастным народом, у которого вы и эту, можно сказать, последнюю, радость хотели отобрать! – Беляев взвинтил свою речь до дисканта. – Глядя на вас, товарищи правящие коммунисты, не пить невозможно. Вас нельзя на трезвую голову воспринимать – иначе сразу с ума сойдешь.

Беляев стал печален и замолчал.

– …Да, и вот что! – устало добавил он. – Не ставьте на голосование вопрос о моем исключении из КПСС. Я сам себя сегодня из нее исключу! А вы в ней оставайтесь. И очень скоро больше станет тех, кто со мной, а не тех, кто с вами… Ах да, чуть не забыл! – буднично спохватился Беляев. – Информирую вас, товарищи члены пленума, что всех политических жуликов мы сегодня же отправим на нары! Так-то вот!..

Он замолчал, мрачно наблюдая, как повскакивали со своих мест люди в зале, как замахали руками, как несколько особо буйных кинулись к президиуму, рассчитывая, видимо, стащить докладчика с трибуны. Но тот уже и сам двинулся на свое место, однако, что-то вспомнив, вернулся назад.

– Ну, где там ваш эстонец? – неожиданно обратился он к президиуму. – Пусть выступит, а то мне пора уже…

Горбачев наклонился к соседу и довольно громко спросил:

– Какой еще эстонец?

Тот в ответ стал что-то говорить на ухо Горбачеву. Генсек долго слушал, потом отшатнулся и хлопнул ладонью по столу.

– Нет уж! Нечего за эстонских коммунистов прятаться! Давай-ка сам на трибуну, Егор Дмитриевич! Слово предоставляется товарищу Лузгачеву! – объявил он.

Лузгачев привычно взгромоздился на трибуну и достал из кармана заготовленную речь. Он начал с неожиданного обращения непосредственно к Беляеву:

– Послушай, Борис! Кто дал тебе право пачкать своими грязными словами партию? Ну ладно – вчера ты меня обвинил в догматизме! Сегодня – товарища Горбачева обвинил в стяжательстве… Но партию-то… Как ты только решился на такое? Ведь она тебе все дала – должность, высокую зарплату, машину персональную… Ты уже лет пятнадцать как живешь только за счет партии. Хочешь, скажу пленуму, какая у тебя зарплата? Хочешь?

– Говорите уж, раз начали! – послышалось из зала.

– …Полторы тысячи рублей у него зарплата плюс шесть окладов к отпуску…

В зале зашумели.

– Все продукты по госцене, а кое-что и бесплатно! – напористо продолжал Лузгачев, подбадриваемый нарастающим возмущением участников пленума. – Костюмы он себе и жене шьет в нашем ателье с пятидесятипроцентной скидкой. «Волгу» недавно получил без очереди! Сыну – «Жигули» «семерку» приобрел. И это все тебе дала партия, Борис! А ты ее… Лучше бы ты, Борис… застрелился, что ли! Как белый офицер… – Лузгачев смутился и поправился: – Я имел в виду, что белые офицеры стрелялись, когда понимали, что терпят поражение. А ты, Борис, сегодня проиграл начисто!