Забытый аромат - Елена Дорош

это. Ясно, что он не случайно встретил Серафиму и привел в свой дом. У него был план, и созрел он, судя по всему, уже давно. Какую роль в своей постановке он отводил Серафиме? К чему готовил? Или точнее – во что хотел втянуть? Фотография на обложке журнала – часть игры. Журнал профессиональный. Издается, скорее всего, небольшим тиражом и в киосках не продается. Если бы они не залезли в компьютер, могли бы и не узнать. Хотя можно допустить, что Верстовский хотел сделать Серафиме сюрприз. Вопрос только, какой? Все, что написано под снимком, – неправда. Не существует нишевых духов «Интрига», и Серафима не могла бы их создать при всем желании. А если они есть – Верстовский создал их сам? Тогда почему Серафима ничего об этом не знает? Зачем надо скрывать, кто настоящий автор? Надо спросить у нее немедленно.

Михаил вернулся в комнату, присел на кровать и, нагнувшись, поцеловал свое сонное сокровище в нежные, мягкие губы. Сокровище вздрогнуло и открыло глаза.

– Испугал? – огорчился он.

Серафима взяла его ладонь и прижала к губам.

– Просто меня никто раньше так не будил. Это с непривычки.

Княжич потянул ее на себя и прижал.

– А так?

Она обняла обеими руками и положила ослепительно-рыжую голову ему на плечо.

– Уже просыпаться надо?

– Нет, но мне нужно у тебя кое-что спросить.

И сразу почувствовал, как она напряглась.

– Может такое быть, что Верстовский создал те духи, о которых написано на обложке? «Интрига», кажется.

Серафима отстранилась и посмотрела на него прозрачными зелеными глазищами.

– Три года назад Верстовский потерял способность чувствовать запахи и уже не может быть парфюмером.

– Но он мог восстановиться за это время.

Серафима покачала головой.

– Он ковидом переболел. Обоняние восстановилось, конечно, но уже совсем не такое.

– Почему ты так уверена в этом? Он мог тебе врать. Он во всем тебя обманул.

– Во всем, но не в этом. Я много раз убеждалась: он действительно не различает тонкие ароматы. Или слышит, но по-другому. Искаженно. Кроме того, у него бывают фантомные запахи.

– Это как?

– То, что раньше издавало приятный аромат, может пахнуть тухлым мясом или химией какой-нибудь. Для парфюмера – это смерть.

– Понимаю теперь, почему ты его жалела.

– Жалела, – кинула она. – Он был очень талантливым и известным «носом». Так парфюмеров называют в профессиональной среде. Потерять нюх – значит потерять все.

– Это больно, – согласился Михаил и подумал о себе.

С ним случилось то же самое. Ему тоже было больно падать с вершины. И он тоже думал, что для спортсмена это смерть.

– Ты меня слушаешь?

Серафима заглянула ему в лицо.

– Что с тобой, Миш?

– Все в порядке, прости. Что ты сказала?

– Он считал, во всем, что с ним случилось, виноват Манин. Он убил Ингу, он заразил ковидом. Теперь, получается, все наоборот. Это Верстовский заразил Манина.

– И убил Ингу, хочешь сказать?

– Выходит, что так.

– Это серьезное обвинение. Ты понимаешь?

Она кивнула, слезла с кровати и пошла к двери.

– Постой.

Княжич в одно мгновение оказался рядом, крепко обнял и заглянул в глаза.

– Наверное, сейчас это совершенно неуместно, но… Короче, оставайся у меня. У нас с Димкой. Навсегда.

Она прижалась к нему изо всех сил.

– Останусь. Дождись толь.

Надо двигаться навстречу опасности

Верстовский не спал.

Это Серафима поняла сразу, как только бочком протиснулась в дверь, и, стараясь не шуметь, стала потихоньку продвигаться к своей комнате.

– Может, скажешь, где тебя ночью носило? – спросил Верстовский, появляясь из кухни.

– Так я же сказала, что к подруге поехала, – придав физиономии правдивое выражение, обернулась к нему Серафима.

– А почему на первой маршрутке не приехала?

Прямо как строгий папочка допрашивает. Аж пышет негодованием. А какого, спрашивается, хрена, она должна перед ним отчитываться?

Серафима хотела надерзить, но не стала. Боялась, что голос выдаст те чувства, которые она испытывала сейчас к Верстовскому.

– Так подруга в Гатчине живет. Если ни свет ни заря на электричку тащиться, и ездить не стоило. А мы тем более выпили. Я решила, что лучше поехать чуть позже, зато по трезвяку.

Верстовский фыркнул на ее слова, пожевал губами, но ничего не сказал.

А Серафима добавила:

– Сами-то вы во сколько приехали?

Вопрос попал в цель: Верстовский сразу смылся в кухню и закрыл за собой дверь.

Значит, она не ошиблась. Есть у него тайны, которыми он не собирается делиться.

Она еще немного постояла, глядя на запертую дверь, и решила, что непременно должна выяснить, что там у Верстовского за дела с этим Маниным.

Кто из них на самом деле плохой, а кто хороший. Или они – два сапога пара?

Она сморщила нос. А ведь, скорей всего, так и есть. Два сапога.

Она немного послонялась по дому, но в лабораторию не пошла. Не смогла себя заставить. Ей вообще тяжело было оставаться здесь.

Тем более что в доме как раз появилась невзлюбившая ее тетка. Сегодня был день уборки, и рьяная уборщица появлялась с пылесосом и тряпкой как нарочно в тех местах, где находилась Серафима.

Ну не скандалить же? Вообще-то в другое время Серафима с удовольствием. Уж больно надоело ей прокурорское выражение на теткиной морде. Но сегодня весь мозг был забит другими мыслями, гораздо более важными и тревожными.

Поэтому, как только подвернулась возможность, она улизнула из дома и, прихватив Барбоса, направилась к Княжичам. Скажет Верстовскому, что собаку отводила поиграть с мальчонкой.

Михаил с Димкой возились за домом. Вернее, только Димка, причем в прямом смысле. Забравшись в кучу опилок, он, пыхтя от натуги, набирал их лопаткой в детское ведерко и вываливал на другую сторону кучи. Сухие опилки сыпались обратно, но Димка продолжал сосредоточенно копошиться, по-видимому, имея какую-то важную цель.

Новое дыхание этому действу придал Барбос. Увидев старого друга, он с энтузиазмом полез в самую опилочную гущу, начав обниматься и целоваться. Димка завизжал от счастья и начался настоящий, как писал поэт, «шум, гам, тарарам и ужас что такое».

Княжич, оторвавшись от электрорубанка, которым он «охаживал» доску, подошел к ней и обнял. Серафима уткнулась лицом в пыльную рубашку и с наслаждением вдохнула любимый запах.

– Мишка, я соскучилась ужас как.

– Ну как ты там? Справилась со своим Верстовским? – с тревогой спросил Княжич, целуя ее в рыжую макушку.

– Не пойму. Вроде да, а может, нет. Я теперь с подозрением отношусь ко всему, что он говорит или делает. Не могу избавиться от противного чувства,