Искатель, 1996 №3 - Игорь Данилович Козлов

— И меня возьми, — попросился Алексей.

— Успеешь баранку накрутиться, вся жизнь впереди. Лучше или девкам подолы над головами закручивай: стране солдаты нужны! — хохотнул Владимир Жук.

До производства солдат Порфиров и Смирнова еще не добрались, сидели в обнимку у ее дома. Лавка была вделана в забор, пока не поравняешься с ней, видишь только ноги сидящих — Светкин дед все делал с выдумкой, чтоб не так, как у других. Смирнова уже привыкла к визитам Лешкиных рук ей за пазуху, стеснялась не столько его, сколько любопытных. Было даже что-то материнское в том, как она поводила плечами, спуская бретельки лифчика, чтобы Лешка быстрее добрался до маленьких, торчащих вбок грудей с большими упругими сосками. Затем клала голову ему на плечо и вертела пуговицу на рубашке, а он — привычно, больше доказывая право делать это, а не из желания — теребил сосок, вдавливая в податливое тело, словно хотел дотронуться им до тревожно бьющегося сердца.

— Больно, Леш! — шепотом взмолилась Света.

Он вынул руку из выреза платья. Светка прижала ее к своей щеке, потерлась.

— Какие у тебя руки… большие, сильные! — И вдруг сообщила: — Скоро экзамены кончатся.

— Скорей бы.

— А мне не хочется. — Она помолчала, отпустила его руку. — Мама письмо прислала, хочет, чтобы я приехала на каникулы. Ее пароход все лето будет на Черном море… Ты когда-нибудь видел море?

— Нет. В кино только.

— А я видела. Красивое. Голубое-голубое!.. Только мне не хочется уезжать, — печально закончила она. — Леш, а давай ты со мной поедешь?

— Не отпустят. И на пароход не возьмут.

— А ты работать к ним устройся. Юнгой или кем там?

— Молодой еще работать. Вот получу паспорт, тогда… Но все равно я буду шофером.

— Уезжать не хочется, — со вздохом повторила она.

Закрапал мелкий дождь. Лешка обнял Свету за худенькие плечи, сильно прижал к себе, будто расстаться должны прямо сейчас. А может, к лучшему, что она уедет…

Ночью его мучил кошмар, преследующий с детства. Из угла комнаты выкатился черный шарик. Он не спеша надвигался на Лешку и с каждым оборотом, словно наматывал на себя темноту, становился в несколько раз больше. Беззвучный оборот, еще один — шар заполнил всю комнату, навис над кроватью. И катится дальше. Непроницаемая, жуткая от неземной тяжести масса поднимает угол одеяла, утягивает к полу. Вот-вот она доберется до Лешки. Непослушные руки не в силах остановить шар, надо отползти, вжаться в стену. Поздно. И вопль отчаяния и ужаса рвется из сведенного спазмом живота… И пробуждение: то ли от крика, то ли от холода стены, всасывающей пот от спины. Слабая, трясущаяся рука размазывает по лбу, вискам ледяные капли, а сердце бьется гулко, как полное ведро о стенки бетонного колодца… Надо покурить, успокоиться.

На кухне было прохладно, пахло березовыми поленьями. Сигаретный дым перебил этот запах и наполнил комнату сизыми облаками. И на небе такие же облака, только крупнее и с белесыми кромками, подсвеченными яркой, надбитой луной.

Выхоложенная постель согревала медленно, замерзшие ноги казались чужими. Не успел Алексей вжиться в простыню и одеяло, как на соседней койке совсем по-щенячьи заскулили. И Вальке достается. Скуление повторилось. Четыре шага по холодному полу, привычное поглаживание мягких растрепанных волос — и сестра перевернулась на спину, задышала ровнее: отпустил щенок. И опять ноги как чужие и желание скорее заснуть. Плотнее сжать веки, отвернуться от темного угла и преодолеть желание глянуть туда.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Леха, слышал, — Гришка виновато воротит морду, — Вовка Жук… это… разбился.

— Врешь!

— Ну, чего ты хватаешь?! Отпусти, слышишь! — упрашивает Тюхнин.

— Где? Когда?

— Отпусти — скажу! — Гришка поправляет светлую рубашку, проверяет, целы ли пуговицы.

— Ну?!

— На повороте, что на девятом километре. Два дерева срезал, заснул, видать. — Тюха испуганно отступает, скороговоркой добавляет: — Так бате рассказал Петька Базулевич.

— Где он?

— Базулевич? В больнице у Вовки.

— Он жив?

— Ну. — Гришкины глаза с тревогой следят за Лешкой. — Но говорят, здорово побился.

— Суки! — Лешка ударил кулаком в стену. Косточки хряснули, кисть свело от боли, пальцы не разжимались. — Су-у-ки! — растопыренные пальцы вдавливались в левую щеку, не давая ей дергаться.

— Пошли — едут! — прошипел Ванька сквозь стянутые металлическими скобами зубы. Две недели назад ему сломали в общежитии челюсть, и теперь он говорил с трудом и невнятно и ничего не ел, только пил. Лицо его, с постоянно приоткрытым ртом, заполненным металлом, стало совсем как у взнузданной лошади, а вокруг глаз залегли фиолетово-лиловые тени, будто от шор.

— Идите, — отпустил Алексей братьев.

Ноги подкосились, Лешка сел на пол. Сидел скукожившись, обхватив левой рукой правую, сжатую в кулак, и дул в него, наполняя горячим воздухом, пахнущим табаком. В груди пульсировал комок тошноты, как бывает, когда упадешь животом на что-нибудь твердое.

Мимо Лешки, обсыпав пшеном, которое падало с фаты и подвенечного платья, прошла Надька Тюхнина, теперь уже Кузина. Рядом с ней шел Мишка. Следом, наступая жениху на пятки, повалили родственники и гости. Мужская, сильная и пахнущая машинным маслом рука подхватила Порфирова, потащила к праздничному столу.

Стульев не хватало, и, чтобы побольше поместить людей за столом, на табуретки положили длинные оструганные доски.

Лешка сидел на доске, покачивался, когда кто-нибудь из соседей вставал или садился, и, преодолевая тошноту, пил самогон. Мутный напиток продирался по горлу, вспыхивал в животе и быстро гас.

А за столом пили и ели, смеялись и дружно орали «горько!», поздравляли молодых и подшучивали над невинностью брюхатой невесты. В торце стола поднимались две фигуры — толстая и худая — и нехотя, словно отбывали наказание, целовались. Лешка переводил взгляд с молодоженов на потные, красные, ухабистые рожи и не мог понять, зачем они здесь и зачем здесь он.

Доска под Алексеем качнулась, на плечо упала тяжелая рука.

— Ле-ха! — загудело над ухом.

Перед глазами повисло лицо Базулевича — опухшие, заросшие темной щетиной.

— Ле-ха! — ревел он. — Умер!.. Леха, братишка, умер!

— Да? — безразличным голосом произнес Порфиров.

— …Я виноват, я! — Базулевич прижал Лешку к себе, точно хотел от него согреться. — Братишка! Сразу надо было ехать, сразу! А мы… а я… — Губа его вывернулась, расползлась по лицу. — Он так кровью истекал, ждал меня… Если б сразу…

— Да?

Базулевич залпом опорожнил стопку, похоронил ее в смуглой лапе. Звонко стрельнуло стекло, лапа разжалась, упали осколки со светло-коричневыми подтеками, на скатерти появилась дорожка из бурых пятен.

— Мою кровь, говорю, берите. Как не подходит?! Он