Не люби красивого - Марина Серова

Я сидела в самолете, который направлялся в Москву, и думала об Анатолии, вернее, старалась о нем не думать. Расставание вышло не таким, как мы оба его представляли. Префект, несмотря на свою любезность, настоятельно рекомендовал мне в тот же день покинуть Париж, а Анатолию приступить к своим непосредственным обязанностям журналиста. Поэтому из префектуры Анатолий отвез меня сначала в отель, где я собрала свои вещи, а потом в аэропорт — билет на ближайший рейс уже ожидал меня в кассе. «Молодцы тамплиеры», — в который раз подумала я, но на этот раз это прозвучало не так оптимистично, как в предыдущие. Наскоро попрощавшись — мне все время казалось, что за ними наблюдают, — я пошла в зону контроля, запретив себе хотя бы один раз оглянуться.

И вот теперь я сидела в кресле самолета и представляла, каким мог быть мой последний день в Париже. Картины рисовались одна радужнее другой, но в душе у меня было только пятьдесят оттенков серого. И это черно-белое кино мне порядком уже надоело. «Подумаю об этом завтра», — приказала я себе тоном любимой героини Скарлетт О’Хара. Стюардессы с дежурными улыбками предлагали пассажирам напитки, и я вспомнила свое знакомство с Анатолием.

— Мадемуазель, принесите мне рюмку коньяка и чашечку кофе, — обратилась я к стюардессе по-английски.

Когда мой заказ был выполнен, я мысленно чокнулась с Анатолием — я была уверена, что он сейчас сидит в своей квартире и пьет коньяк по всем правилам: кофе, коньяк, сигарета. Коньяк показался мне на редкость вкусным, а в сочетании с кофе — это был просто божественный напиток. Вопреки своему обычному безразличию к алкогольным напиткам на этот раз мне захотелось продлить удовольствие от коньяка, и я попросила стюардессу повторить заказ. После четвертой рюмки пятьдесят оттенков в моей душе сначала слегка порозовели, потом поголубели и наконец засияли всеми возможными красками. Гармония с миром и с самой собой была восстановлена, и я уснула.

Через два часа меня разбудили, самолет приближался к Москве. Действие коньяка еще не кончилось, поэтому, когда я выглянула в иллюминатор и увидела там бескрайнее море огней, все, теперь уже красочные, оттенки моей души вспыхнули с новой силой, откликнувшись на короткое слово, которое весело подпрыгивало у меня в мозгу: «Дома!»

Из Шереметьево я позвонила Ленке.

— Таня, ты где?! Ты жива? С тобой ничего не случилось? — сразу же обрушила она на меня град вопросов.

— Я в Москве. Жива. Ничего не случилось. Ленка, я тебя обожаю! — не скрывала я своих эмоций.

— Таня, с тобой действительно все в порядке? — не унималась подруга.

— Не дождешься. — Я попыталась перевести разговор в шутливое русло.

Но с Ленкой этот номер не прошел. Она продолжала засыпать меня вопросами, не давая возможности отвечать на них. Я дождалась, когда она набрала воздуха, чтобы перевести дыхание, и быстро сказала в трубку: «Завтра утром я буду в Тарасове и все тебе расскажу. Целую», — и отключилась.

После разговора с подругой мне захотелось как можно быстрее оказаться у себя дома, в Тарасове. На последний поезд я уже опоздала, да и не хотелось мне тащиться на поезде. Тем более что если поторопиться, можно было успеть на последний самолет, который вылетал из Домодедово через три часа. Времени было в обрез, но это и радовало. «Хуже нет — ждать да догонять», — в который раз вспомнила я бабушкину поговорку. Нет, ни догонять, ни тем более ждать я была не настроена, поэтому, не торгуясь, взяла первое попавшееся такси и через полтора часа была в Домодедово.

Оказавшись в кресле самолета, я захотела повторить эксперимент с коньяком и кофе, но в самолете Москва — Тарасов мне могли предложить только минеральную воду. «Попадешь к вам в дом…» — посетовала я, но от минеральной воды отказалась.

С первыми лучами солнца самолет приземлился в аэропорту Тарасова. Несмотря на бессонную ночь, я была собранна как никогда. Все лирические отступления, которые одолевали меня ночью, остались в самолете, а здесь, дома, меня ждала неоконченная работа, которую во что бы то ни стало надо было завершить, чтобы с чистой душой и легким сердцем вернуться в Париж, в этот вечный город влюбленных. А я, как ни хотелось мне в этом сознаваться, была влюблена.