Безмолвный пациент - Алекс Михаэлидес

– Что ему нужно? – Глаза Лидии заметались по мне сверху вниз и обратно. – Кто это?

– Мам, я тебе уже говорил, – терпеливо объяснял Пол. – Это психотерапевт Алисии. Он хочет узнать о ней побольше, чтобы назначить верное лечение.

Старуха прочистила горло и смачно плюнула на пол у моих ног, ясно давая понять, какого она мнения о психотерапевтах.

– Мам, ну пожалуйста… – застонал Пол.

– Заткнись! – Лидия смотрела на меня с ненавистью. – Зря Алисию упекли в психушку!

– Интересно, а куда ее надо поместить? – отозвался я.

– В тюрьму! – рявкнула Лидия. – Хочешь узнать побольше об Алисии? Я сейчас тебе расскажу. Маленькая дрянь! С самого детства росла гадиной!

В голове снова запульсировало. А Лидия продолжала, постепенно распаляясь:

– Мой несчастный брат Вернон так и не смог пережить смерть Евы. Я заботилась о нем. И об Алисии. И ты думаешь, я получила от нее хоть каплю благодарности?!

Мнение Лидии было понятно. Мой ответ не требовался.

– Знаешь, чем эта сучка мне отплатила? – Старуху прямо трясло от злости. – Что она сделала со мной?

– Мам, пожалуйста…

– Захлопни пасть, идиот! – Лидия снова повернулась ко мне; ее голос буквально сочился ядом. – Эта тварь нарисовала меня! Намалевала мой портрет, не сказав мне ни слова! Не спросив разрешения! Я отправилась на ее выставку, а там висит эта мерзость! Ни вкуса, ни красоты. Пошлая карикатура!

Лидия задыхалась от эмоций, и Пол не на шутку встревожился.

– Думаю, пора заканчивать. Отправляйтесь-ка вы лучше домой, приятель. Маме вредно волноваться, – хмуро проговорил он.

Лидия Роуз однозначно была не в себе. Я молча кивнул Полу и с радостью выбрался из мрачного дома.

Я возвращался на станцию с огромной шишкой на затылке и жуткой головной болью. Досадная потеря времени. Я не выяснил абсолютно ничего нового, за исключением очевидного факта, почему при первой же возможности Алисия уехала из ненавистного дома. В восемнадцать лет я точно так же сбежал от отца. А от кого бежала Алисия? Ответ лежал на поверхности – она рвалась на свободу от гнета кошмарной тетки. Я задумался о портрете Лидии Роуз, который написала Алисия. Старуха назвала картину «пошлой карикатурой». Значит, пришла пора зайти в галерею Жан-Феликса и понять, из-за чего она так бурно возмущалась.

Сидя в вагоне поезда, уносящего меня из Кембриджа, я размышлял о Поле Роузе. Бедный парень! Вынужден жить под одной крышей с настоящим чудовищем… Она использует его как бесплатную рабочую силу. Ужасная, одинокая жизнь. Вряд ли у него много друзей. Думаю, и любимой девушки нет. Честно говоря, я не удивился бы, узнав, что Пол все еще девственник. Несмотря на огромный рост и недюжинную физическую силу, в нем чувствовалось что-то чахлое, разлаженное.

Лидия вызвала у меня мгновенное и сильное отторжение – возможно, она слишком напоминала моего отца. Если б я не уехал, то сейчас наверняка превратился бы в подобие бедолаги Пола. Если б я остался в родительском доме в Суррее, отдавшись на волю деспотичного безумца…

Всю дорогу до Лондона я был очень подавлен. Грустным, уставшим, готовым разрыдаться. Не знаю, переживал ли я уныние Пола или свое собственное…

18

Вернувшись, я не застал Кэти дома. Открыв ее ноутбук, попробовал зайти в почту. Тщетно: страница была закрыта. Я допускал, что Кэти не повторит такой ошибки. Неужели я опущусь до взламывания ее почты, стану с маниакальной методичностью подбирать пароль? Нет. Я прекрасно отдавал себе отчет в том, что превратился в пресловутого ревнивого мужа. По злой иронии судьбы, Кэти как раз репетировала роль Дездемоны в постановке «Отелло».

И почему я не догадался переправить злополучные письма себе? Тогда у меня появилось бы письменное свидетельство ее неверности. Я допустил непростительную ошибку. Тогда я стал припоминать, что видел в тот вечер и видел ли вообще. После солидной порции марихуаны я едва соображал. Правильно ли я понял содержание писем? Я поймал себя на том, что пытаюсь притянуть за уши любые теории, лишь бы доказать невиновность жены. Вдруг это было сценическое упражнение? Может, она так входила в роль? А если я зря паникую и она так готовится к «Отелло»? Помню, перед премьерой спектакля «Все мои сыновья» по Артуру Миллеру Кэти целых шесть недель заставляла себя говорить с американским акцентом… Вдруг и сейчас… Вот только в письмах стояла подпись «Кэти», а не «Дездемона». Жаль, что эта история мне не приснилась. Вот бы проснуться и забыть случившееся, будто ночной кошмар… Увы, я прочно увяз в страшном болоте недоверия, бесконечных подозрений и страхов.

Внешне наша с Кэти совместная жизнь оставалась такой же безоблачной. По воскресеньям мы по-прежнему гуляли и ничем не отличались от любой другой парочки в парке. Возможно, паузы в нашем разговоре затягивались чуть дольше обычного, но они не вызывали чувства неловкости. Пока мы молча бродили по парку, я мысленно вел сам с собой ожесточенный спор, в миллионный раз повторяя одни и те же вопросы. Зачем она сделала это? Как же она могла?.. Как можно клясться в любви, выйти замуж, трахаться со мной и жить под одной крышей – и одновременно год за годом нагло врать мне в лицо?! Когда начался роман с тем мужчиной? Любит ли она его? Собирается ли уйти к нему?

Несколько раз, пока Кэти принимала душ, я просматривал текстовые сообщения в ее телефоне, однако ничего криминального не нашел. Либо новые сообщения от того мужчины больше не приходили, либо жена их стерла. Может, Кэти немного невнимательна, но уж точно не глупа. Я мог никогда не узнать правды. Просто не поймать жену на этом… Может, было бы лучше, если бы не поймал?

– У тебя все хорошо? – удивленно спросила Кэти, когда мы вечером после прогулки сидели на диване.

– В смысле?

– Не знаю. Ты какой-то выпотрошенный.

– Сегодня?

– Не только. Вообще в последнее время.

– Много работы. Видимо, устаю. – Я старался не смотреть Кэти в глаза.

Она кивнула и сочувственно сжала мне руку. Отличная актриса! Я почти поверил, что ей не все равно.

– Как твои репетиции? – для вида поинтересовался я.

– Наметился прогресс. Тони внес пару дельных предложений. Придется на следующей неделе поработать сверхурочно, чтобы все их учесть.

– Ясно.

Я больше не верил ни одному ее слову. Я анализировал каждую ее фразу, словно на сеансе с пациенткой. Я пытался читать между строк, нащупывая скрытые зацепки вроде нетипичной интонации, размытых формулировок или недомолвок.

– Как Тони?

– Нормально. – Кэти пожала плечами, давая понять, что Тони ей неинтересен.

Откровенная ложь. Кэти практически молилась на Тони, без умолку говорила о нем, хотя в последнее время почему-то перестала упоминать это имя. Раньше она взахлеб пересказывала их беседы о пьесах и актерской игре – о далеком для меня театральном мире. Я слышал о Тони почти каждый день, но видел его лишь единожды, мельком, когда встречал Кэти после репетиции. Мне тогда показалось странным, что она нас не познакомила.