Северный свет - Дженнифер Доннелли

– Неудобоваримый – занятное слово, Ромашка, – шептала я нашей корове. – Оно означает что-то длинное, непонятное, чересчур сложное, когда вместо обычных слов используют длинные и заумные. Но при этом оно и само длинное, и заумное, и никакого отношения не имеет к варке еды, так что, выходит, оно ничуть не лучше тех, кого оно упрекает. Слово-лицемер, слово-ханжа, Ромашка, вот оно что такое. И все-таки мне оно нравится. Непременно вверну его в разговоре, когда попаду в Нью-Йорк.

Ромашка жевала свою жвачку. Если у нее и было какое-то мнение о моем слове дня, она держала это мнение при себе. Я прижималась щекой к ее теплому брюху, руки мои трудились, выдаивая молоко из вымени, а губы нашептывали Ромашке все мои тайны. Я рассказала ей про дядю Пополам, что он вот-вот вернется из Олд-Форджа и привезет мне деньги, и я смогу уехать в Барнард.

Конец апреля, двенадцать из двадцати наших коров отелились, молока – хоть залейся. Утром и вечером мы сливали молоко в широкие и глубокие чаны и давали отстояться. Спустя какое-то время сливки отделялись от молока и всплывали. Мы снимали сливки, а молоко в огромных бидонах с двумя ручками отправлялось на продажу. Часть сливок тоже продавали, из остальных сбивали масло. Обрат – то, что остается из-под масла, – отдавали свиньям и курам. Ни капли не пропадало.

– Мэтти!

Я повернула голову.

– Бет, не становись за хвостом коровы! Сама знаешь.

– Ромашка не станет меня лягать. Ни за что!

– А папа тебе задаст, если увидит тебя рядом с коровьей задницей. Отойди же.

– Послушай, Мэтти…

– Что, Бет? Что случилось?

– Почему дядя Пополам еще не вернулся? Он обещал приехать из Олд-Форджа сегодня к обеду, а уже пять часов. Говорил, что повезет меня в цирк в Бунвиллле. Обещал.

– Вернется, куда он денется. Наверное, заговорился с кем-то и опоздал на поезд, приедет следующим. Ты же его знаешь. Скорее всего, встретил старого приятеля. Скоро вернется.

– Ты уверена, Мэтт?

– Уверена, – солгала я. Вовсе я не была уверена, только не хотела в этом признаваться даже самой себе. Волновалась я еще больше, чем Бет. Нашему дядюшке уже несколько часов назад следовало быть дома.

– Э-гей! – окликнул нас мужской голос с порога хлева.

– Ну, вот и он, Бет! Я же тебе говорила!

– Это не дядюшка Пополам, Мэтт. Это мистер Экклер, – возразила Бет и поскакала ему навстречу.

– Здравствуй-здравствуй, моя хорошая! Папа ваш где-то поблизости?

– Прямо тут, Чарли, – крикнул, подходя, папа. – Поздновато вы добрались до нашего конца озера.

– Да уж. Дел нынче по горло, в Олд-Фордж до шести, а то и семи не попадаю. Привез вам в обмен на масло бекон, как обещал. Отличный кусок. И хотел попросить у вас сегодня пять бидонов молока заместо четырех и все масло, сколько наберется.

– Молока хватает. Коровы по пятнадцать фунтов в день дают каждая. И масло должно быть.

– Рад это слышать. Ну, мне пора… да, я видел нынче утром вашего брата.

– Что он делал? Садился на медленный поезд до нас?

– Не совсем. Садился на скорый – до Ютики, понимаете?

– Вдрабадан?

– Угу.

У меня буквально в зобу дыханье сперло. Я уткнулась лбом в коровий бок и крепко зажмурилась.

Папа сплюнул коричневой от табака слюной.

– Спорим, он и до Ютики не доедет. Спорим, укатит не дальше Ремзена.

– Па? – голосок Бет дрожал.

– Минутку, Бет.

– Ладно, Майкл. Завтра загляну.

– До завтра, Чарли.

– Па!

– Что, Бет?

– Что значит вдрабадан? Где наш дядя? Он обещал свозить меня в цирк, па. Неужели он не вернется? Он сказал, что повезет меня в цирк, папочка!

– Не стоит верить всему, что тебе наговорит дядя.

– Но он же обещал повезти меня в цирк!

– Обещал, но не свезет, и дело с концом!

– Но он же обещал, папа! – и она зарыдала: – Ненавижу его! Ненавижу!

Я боялась, за такие слова Бет получит по губам, но папа ответил ей:

– Он и сам себя возненавидит, когда очухается через пару дней.

И он велел ей перестать реветь и отнести бекон Эбби.

Я ссутулилась на табурете для дойки. Последний мой шанс попасть в Барнард тает сейчас в кассе какого-нибудь салуна. Я-то знала, что дядюшка отправился в загул – на три дня, или на четыре, или на пять. На столько дней, на сколько хватит ста долларов. Безнадега – и с этим трудно смириться.

Рекуражтриумфация. Какое дурацкое слово! Лучше бы я поискала слово для того, чтобы передать, каково это, когда твои надежды гибнут снова и снова – гибнут, и больше им не ожить. Болепечалие или тоскотчаяние или злонесчастие или… горечь. Да, горечь, этого вполне достаточно.