Я, Мона Лиза - Джинн Калогридис

Из уважения Дзалумма вручила мне одно из полотенец и позволила стереть кровь с маминого лица. Я несколько раз погружала полотенце в чашу, пока вода в ней не стала совсем мутной. Дзалумма заметила это.

— Я принесу еще воды, — сказала она.

Когда рабыня ушла, я вынула из шкафа лучшую белую шерстяную сорочку мамы и белую хлопковую шаль — по законам ее позволялось обрядить только в простую белую одежду, причем допускались лишь шерстяные и хлопковые ткани. Потом я нашла мамину расческу и попыталась сделать, что можно со спутанными волосами. Я очень нежно действовала, расчесывая сначала концы прядей и постепенно поднимаясь выше. Волосы у нее пахли розовой водой.

Распутывая пряди, я переложила голову мамы на одну руку, чтобы добраться до локонов на затылке. Продолжая свое дело, я осторожно меняла положение ее головы и тут вдруг почувствовала, как зубцы расчески провалились в углубление на черепной кости, а потом снова вынырнули.

Мне это показалось таким странным, что я отложила расческу в сторону и дрожащими пальцами нащупала на голове мамы впадину между виском и левым ухом. Раздвинув в том месте волосы, я увидела вмятину и шрам.

Мама всегда настаивала, чтобы ее причесывала только Дзалумма, никто из других служанок не допускался до волос. Даже мне ни разу не разрешили дотронуться до ее прически.

В эту минуту вернулась Дзалумма. Она шагала осторожно, чтобы не расплескать воду. Увидев мое лицо, она поняла, как я поражена, и тотчас, поставив чашу на ночной столик, поспешила закрыть дверь.

— У нее на голове рана, — взволнованно произнесла я. — Рана и шрам.

Под моим взглядом Дзалумма намочила в воде два полотенца, выжала их и, подойдя к кровати, вручила мне одно.

— Ты знала, — догадалась я. — Ты всегда знала. Так почему же ничего мне не рассказала? Ты ведь только намекнула… хотя сама знала точно.

Рука с полотенцем безвольно повисла, Дзалумма опустила голову, пытаясь справиться с чувствами. Когда, наконец, она подняла лицо, на нем читалась горестная решимость. Но не успела рабыня открыть рот и произнести хотя бы слово, как раздался стук в дверь.

Так и не дождавшись разрешения, в комнату шагнул отец. При виде мертвой жены он поморщился и отвел глаза.

— Прошу вас, — сказал он, — позвольте мне помолиться за нее здесь. Я хочу побыть с ней сейчас, прежде чем она навсегда исчезнет.

Дзалумма повернулась к нему, сжав кулаки, словно готовилась ударить.

— Как вы смеете! — вскипела она. — Как вы смеете, когда именно вы во всем виноваты!

— Дзалумма, — предостерегающе произнесла я. — Отец поступил глупо и неправильно, отвезя ее к Савонароле, но ведь он все-таки хотел как лучше.

— Это так! — прошипела рабыня. — Вы только что завершили начатое давным-давно. Поэтому уходите… уходите сейчас же и позвольте нам о ней позаботиться!

Отец вышел из комнаты, затворил за собой дверь, не говоря ни слова.

Дзалумма, дрожа всем телом, продолжала смотреть на дверь. Я опустила ладонь на ее плечо, она смахнула мою руку, однако потом все-таки обернулась ко мне. Накопленная за многие годы ненависть прорвалась наружу:

— Он ударил ее! Понимаешь? Он ударил ее, а я была обязана молчать до тех пор, пока она жива!