Искатель, 1999 №9 - Олег Суворов

— Так потому и не могу себя обеспечить, что кругом одни жиды, которые нарочно держат русских людей в нищете!

— И это ты врешь! — гневно загремел Твердохлебов, после чего поднял стакан и опрокинул его в рот. Выпивка происходила на его кухне. — Никаких жидов не хватит, чтобы заниматься такими придурками, как ты, и мешать им жить.

— А для этого много жидов и не надо! — запальчиво возразил юный дворник. — Достаточно тех, что в правительстве и финансовой элите.

— Да при чем здесь они? Ну, какое отношение они имеют к твоим неудачам с бабами? Ты вот, когда мы этот пузырь допьем, выйди на улицу и попытайся познакомиться с какой-нибудь симпатичной девкой. Так нет ведь, струсишь, постесняешься. Зато когда тебе позвонят из твоей банды по борьбе с «жидомасонами» и пригласят на очередное сборище, сразу вскочишь и побежишь.

— Да, побегу, — с вызовом отвечал Василий.

— А все почему? Да потому, что там собираются такие же закомплексованные ничтожества, как ты сам, и только среди себе подобных вы чувствуете себя свободно. Нажретесь той же водяры и будете орать под руководством какого-нибудь доморощенного фюрера: «Слава России! Слава России!» Орать, братец ты мой, просто, а ты вот подойди к девушке да отпусти ей какой-нибудь изысканный комплимент — небось не сможешь?

— А вы не любите Россию? — отпив из своего стакана и тяжело морщась, поинтересовался дворник.

— Ну, завел старую пластинку, — Твердохлебов снова взялся за бутылку. — Допустим, не люблю — что дальше?

— Значит, Запад вам дороже?

— Нет.

— То есть как? Что-то я вас не пойму.

— Пушкина не читал, — усмехнулся старик, — потому и не поймешь. Да где тебе его читать — ведь он тоже из инородцев! Александр Сергеевич что говорил: «Я презираю свое отечество с головы до ног, но мне досадно, когда подобные чувства разделяет иностранец». Вот и я также — никого не люблю. Русских — за их вороватость, дикость, бестолковость, а западных — за ханжество, занудство, организованность. Возможно, мы никогда не будем жить так хорошо, как они, зато у нас никогда не будет скучно — всегда что-нибудь отчебучим, на удивление всему миру. Я в свое время поездил по свету, так что имею возможность сравнивать. А вот ты, вместо того чтобы хаять Запад со слов своего фюрера, скопил бы деньжат да съездил в Европу — посмотреть, как там люди живут.

— Я никуда не хочу уезжать, мне и здесь хорошо.

— Да тебе везде будет плохо, — презрительно заявил пенсионер, глядя в упор на своего молодого собеседника, — и все потому, что ты на хрен никому не нужен.

— Оскорбляете, Афанасий Александрович!

— Да брось, не кипятись, лучше послушайся дельного совета.

— А что мне там смотреть, если все лучшее было создано русскими?

— А, ну конечно… И Рим ими основан?

— Разумеется, — у Носенко заблестели глаза, и он впервые за весь разговор поднял голову и распрямил плечи. — Я же вам столько раз рассказывал про «новую хронологию». А ведь согласно этой теории…

— Христос был русским?

— Нет, почему? Об этом там ничего не говорится, хотя и это вполне возможно. Главное в другом — не было никакого монголо-татарского ига, а Куликовская битва — это всего лишь междоусобная стычка между русскими князьями.

— Да, помню, помню, что ты мне плел, — поморщился Твердохлебов. — Все это — херня! Какая тебе разница — было иго или не было? Ты себя от этого лучше чувствуешь, что ли?

— Да, конечно! — гордо вскинул голову Василий. — Ибо горжусь тем, что я русский, а Россию никто и никогда не покорял!

— А вот я не горжусь даже тем, что подполковник, ибо все это уже в прошлом, а теперь я просто пьянь, — откровенно признался пенсионер. — Да и тебе советую — соблазни-ка ты какую-нибудь красивую длинноволосую телочку с длинными волосами, пышным загорелым бюстом и упругой попкой, у которой даже в жару такая прохладная шелковистая кожа, что на ней можно спать как на подушке. А ведь ты, поди, еще ни одной голой женской задницы живьем не видел… И вот когда ты будешь гулять с такой телкой по улицам и на тебя будут завистливо оглядываться другие такие же юноши, вот тогда ты и почувствуешь настоящую гордость… Впрочем, где тебе! — и разомлевший пенсионер безнадежно махнул рукой. — Эх, был бы я хотя бы на десять лет моложе, я бы показал тебе, как это делать на личном примере.

— Какой же вы пошляк! — возмутился Носенко. — Почему, когда я вам говорю о великих вещах — подлинной истории России или ее великом предназначении, — вы все время все опошляете, рассказывая мне о каких-то блядях, да еще плотоядно облизываясь?

— Во-первых, потому, — на удивление рассудительно отвечал Твердохлебов, — что не тебе об этом говорить. Великую историю России творили эфиопы и грузины, татары и хохлы, евреи и немцы, но с какой стати ты, «тупой и жалкий выродок», вздумал ею гордиться? — не дождавшись ответа от краснеющего на глазах собеседника, пенсионер продолжал: — А во-вторых, лучшее, что есть в России — это ее красивые бабы! За них мы воевали и воевать будем — это я тебе как бывший подполковник, награжденный боевыми орденами и медалями, говорю!

— Вы просто пьяны и несете сами не знаете что, — дрожащим от гнева голосом заявил Василий, — и, если бы вы не были старым человеком…

— То что бы ты сделал, а? — Твердохлебов встал из-за стола, тут же качнулся, но, упершись обеими руками о кухонный стол, сумел удержаться на ногах. — Ну что?

— Я бы вас убил!

— Мудак ты… и дворник! — презрительно захохотал подполковник. — Таким всю жизнь и останешься!

Красный от злости и унижения Василий несколько минут смотрел в пьяные глаза собеседника, а затем вдруг неловко, но достаточно сильно толкнул его в грудь. Пенсионер удивленно охнул и, с грохотом опрокинув табуретку, свалился на пол.

— Ах, ты бляденыш! Да я тебе…

Договорить он не успел, поскольку Носенко метнулся к нему, оседлал верхом и принялся душить. Пенсионер хрипел, ругался, ерзал, но, ослабев от выпитой водки, долго сопротивляться уже не мог…

— Неужели все так и было? — спросил Ястребов. — Он сам вам все это рассказал?

— Да, причем в письменном виде, — кивнул Прижогин, закуривая любимые «L&M». — И мне даже не пришлось на него особенно давить.

— Но зачем? Неужели ему так хочется загреметь на нары?

— А что ему делать? Знаешь, что он мне неоднократно повторял? Жить скучно, делать нечего, все вокруг надоело.

— Ну да, — и Ястребов сокрушенно