Сэндвич с пеплом и фазаном - Алан Брэдли

По обе стороны дороги тянулись электрические и телефонные провода… вверх и вниз… вверх и вниз… длинными дугами, напоминавшими траекторию полета целеустремленного дятла.

Как далеко мы отъехали? Я попыталась оценить. Скоростные ограничения для езды составляют пятьдесят миль в час по шоссе и тридцать в населенных пунктах, скажем, в среднем сорок миль в час.

Сколько мы уже едем?

Я мысленно вернулась в те времена, когда состояла в рядах девочек-скаутов и мисс Делани учила нас определять время в трудных ситуациях.

«Никогда не знаешь, вдруг тебя похитят коммунисты, – говаривала она и добавляла: – или еще кто похуже. «Будь готов» – это не просто девиз».

Так что нас всех научили определять время, запирая в полном мраке гробницы святого Танкреда, заставляя балансировать на стуле с завязанными глазами, когда толпа девочек в полную мощь своих легких вопила: «Ла-ла-ла-ла-ла-ла!» и швыряла в голову свернутые в клубок теплые зимние носки.

Я прикинула, что мы отъехали от академии мисс Бодикот примерно пятьдесят минут назад и с учетом скорости в районе сорока миль в час должны были проехать тридцать три мили. Простая арифметика.

В автобусе стало на удивление тепло, и я уже раздумывала над тем, чтобы свернуться клубком на сиденье и немного подремать, когда водитель неожиданно начал переключать визжащие передачи и свернул на узкую грунтовую дорожку.

Автобус остановился, водитель вышел и с усилием открыл тяжелую ржавую калитку, за которой находился ветхий барак с обшарпанной вывеской: «Стоп. Доложить охране».

Мы тихо прошли через калитку, водитель закрыл ее за нами, и с адским шумом автобус снова тронулся с места.

Впереди в отдалении виднелись воды озера Онтарио. Я уже видела его из окна поезда, но тогда под дождем оно казалось серым и унылым. Сегодня же в ярких лучах утреннего солнца его гладь сверкала и мерцала, как драгоценный камень, а в небе медленно и важно плавали белые пушистые облачка, словно позируя художнику.

Большое количество высоких радиовышек, раскрашенных в красные и белые полосы, поднимались в воздух где-то впереди, вырастая из скопления низких белых потрепанных домиков, сгрудившихся словно цыплята вокруг заброшенной фермы, сколоченной из крашеных досок. По мере того как мы приближались к этому месту, дорога сужалась, а потом и вовсе кончилась.

Резко. Нам пришлось остановиться.

– Все наружу! – громко скомандовала мисс Моут.

Я обернулась и увидела, что она отстегивает свои ремни. С поразительной скоростью она высвободилась из своей паутины и покатилась к выходу из автобуса, чуть не сбив меня с ног.

Я считала учениц, по мере того как они высаживались: десятая, одиннадцатая, двенадцатая…

Я оказалась тринадцатой.

– Пандус, Доусон! – рявкнула мисс Моут.

Водитель извлек из багажного отсека под полом автобуса пару деревянных досок и приладил их к выходу из автобуса.

Мисс Моут въехала на импровизированный пандус и, не глядя по сторонам, так резво покатила вниз по доскам, что тут же оказалась в высокой траве.

Но она быстро схватилась за колеса, покрутила их, мгновенно оказалась у дверей автобуса и вызывающе уставилась на высадившихся учениц, словно говоря: «Вот так! Это единственный способ жить с проклятым полиомиелитом!»

Я испытала по отношению к ней странное чувство гордости.

– В строй! – прокричала она, и в ее голосе прозвучало нечто большее, чем просто интонации муштрующего солдат сержанта. – В колонну по одному.

Мы зашаркали ногами.

– Напра-во!

Наши туфли топали в пыли.

– Шагом… марш!

И мы замаршировали, одетые в панамы, плиссированные сарафаны, жакеты, школьные галстуки и колготки, размахивая руками и печатая шаг по направлению к далеким плакучим ивам на берегу. Без сомнения, мы выглядели стайкой гадких утят на прогулке.

Я подумала, хорошо бы еще насвистывать какую-нибудь веселую военную мелодию.