Блудный сын - Колин Маккалоу

Вошел Кармайн.

— Доктор Хантер, рад снова видеть, — сказал он.

— Хотел бы ответить то же.

Опустив руку в карман, Кармайн извлек оттуда небольшую стеклянную емкость.

— Не против поучаствовать в эксперименте, доктор?

— С какой целью?

— Чтобы снять с вас подозрение в убийстве или, напротив, сделать вас главным обвиняемым.

— Капитан Дельмонико, я с радостью приму участие в любом эксперименте, который поможет доказать мою невиновность. Действуйте.

— Это не страшно, — улыбнулся Кармайн, снимая крышку. — Дайте мне вашу правую руку ладонью вниз, пожалуйста, пальцы плотно не сжимайте.

Хантер сделал, как ему было сказано; глядя на размер его руки, в Кармайне затеплилась надежда. Он вытащил приспособление для инъекций.

— Мне нужно, чтобы вы чуть — чуть раздвинули пальцы, доктор, но держите руку ровно.

Кармайн расположил диск над просветом между указательным и средним пальцами, потом аккуратно, удостоверившись, что не зацепил кожу, просунул иглу в просвет, пока диск не лег на пальцы.

— Теперь сожмите пальцы, чтобы зажать иглу, которую я между ними вставил, — попросил Кармайн и повернул руку ладонью вверх. Конца иглы не было видно. — Держите пальцы крепко сжатыми, пока я смотрю, — продолжил он, проверяя щель между пальцами.

Вот! Кончик иглы был на три миллиметра короче, чем нужно, чтобы показаться снаружи.

— Хорошо, — сказал Кармайн. — Теперь мы проделаем то же самое с другой рукой.

В итоге кончик иглы едва показался между безымянным и мизинцем. «Недостаточно надежно», — подумал Кармайн.

— Спасибо вам, доктор. Можете идти домой. Милли еще здесь, и с ней мы тоже закончили. Отправляйтесь вместе.

Джим и Милли посмотрели друг на друга, но не стали говорить, пока не отъехали от управления на собственной машине.

— Какой ужасный день! — сказала она, не зная, с чего начать.

— Как давно ты приехала?

— В двенадцать.

Он усмехнулся, стараясь перевести все в шутку.

— На три часа позже — я выиграл, малыш.

— Мы — главные подозреваемые, Джим.

— Что ж, это было неизбежно, едва они узнали о нашем знакомстве с Джоном в Калифорнии. Мы — недостающее звено.

— Зная, что это не мы, тогда кто? — спросила она.

— Хотел бы знать. Кто бы ни был, полиция его еще не нашла, — спокойно ответил Джим. Его взгляд скользнул по Милли и вернулся к дороге. — Что ты им рассказала о влюбленности в тебя Джона тогда, в Калифорнии?

— Я попыталась объяснить им, как незначительно все это было, но так трудно что — то доказывать тем, кто не видел, как все обстояло на самом деле. — Она ласково сжала бедро мужа. — Хуже всего, что ты неправильно сказал время происходящего. Я буквально видела, как они навострили уши.

— О господи, разве? Насколько ошибся?

— Ничего страшного! — беззаботно ответила Милли. — Всего на шесть месяцев. Я постаралась объяснить, что для тебя это в порядке вещей, но они мне вряд ли поверили. Честно, Джим! За день до отъезда в Чикаго?

— Разве не так? Я думал, именно тогда, но с тех пор столько всего произошло.

— Как мы можем убедить их, что та ситуация не стала для нас концом света? — спросила она.

— Не позволяй сомнениям терзать себя, дорогая. Рано или поздно все прояснится и их подозрения развеются. Есть большая разница между подозрениями и доказательствами, а мы — непричастны.

— Это Давина Танбалл! — воскликнула Милли.

— Может быть, — согласился Джим. — Джон Холл представлял угрозу для ее драгоценного Алексиса, а Тинкерман — для дальнейшего процветания. Даже когда Джон сказал ей и Максу, что не претендует на наследство Танбаллов, он мог соврать. К тому же у Давины сомнительное прошлое.

— Откуда ты знаешь? — с любопытством спросила Милли.

— Однажды, когда книга была еще в рукописном варианте, она выпила слишком много шампанского и сказала некоторые вещи, которые говорить не следовало.

Среда, 8 января 1969 года

Уже почти светало, когда Лиам Коннор припарковался вторым рядом на улице в Квинсе, недалеко от аэропорта имени Джона Кеннеди. Преодолев пять ступенек, ведущих к бледно — голубой двери, он нашел табличку с именем К. В. Престон и нажал на звонок. Все шло по плану; замок щелкнул, дверь открылась, но Лиаму не пришлось заходить внутрь. Его источник информации сам вышел на улицу, одевшись потеплее для зимней поездки в Коннектикут.

— Так холодно, что уши можно отморозить, — пожаловался мистер К. В. Престон и сел на пассажирское сиденье, нащупывая ремень безопасности. Это подсказало Лиаму, что тот редко ездит на машинах; защитники использования ремня безопасности переживали непростые времена, пытаясь убедить население пристегиваться, а полицейские были самыми злостными нарушителями — своим ограничивающим действием ремень им напоминал наручники.

— В машине тепло, мистер Престон.

— Мы можем остановиться на завтрак в одной маленькой замечательной закусочной в Кооп — сити?[27]

— Конечно, — ответил Лиам, которому рекомендовали быть обходительным.

Трехчасовой путь, включая остановку на завтрак, прошел прекрасно; мистер К. В. Престон оказался кладезем интересных историй, а еда в Кооп — сити была на высшем уровне — Лиам взял это на заметку для будущих прогулок по «Большому яблоку».

Мистер К. В. Престон наслаждался поездкой, вырвавшей его из повседневной рутины. Для разговора его проводили в кабинет Делии, где стояли более удобные стулья, да и в обстановке чувствовалась женская рука — например, здесь имелись вазы с высушенными цветами. Кармайн сам планировал вести допрос, но члены его команды и команды Эйба могли спокойно расположиться здесь же, словно для приятной беседы.

Когда Лиам начал терроризировать управление по вопросам иммиграции и натурализации запросами о двух югославских беженках, детективам невероятно повезло: мужчина, прежде занимавшийся делами Давины Савович и Уды Неизвестной, еще работал в управлении, по — прежнему находился в Нью — Йорке и хорошо помнил этих женщин. Его полное имя, как он надиктовал на пленку, было Куин Виктор Престон, и одиннадцать лет назад он работал непосредственно с прибывающими в порт Нью — Йорка.

— Обе девушки прибыли нелегально на итальянском грузовом судне из Триеста и, когда попали ко мне, были очень плохи. Давина немного говорила на ломаном английском, но вполне достаточно, чтобы я смог ее понять. По собственному опыту скажу — они всегда коверкают значения слов. Вина и Уда — словенки, как и большинство коренных жителей Балканского полуострова, которых маршал Тито объединил под управлением правительства Югославии. Между бывшими королевствами так и не зародилось большой любви, особенно там, где мусульман и христиан имелось практически поровну. Но только не в Словении, где мусульман практически не было… Давина поразила меня своим умом, — продолжил Престон, входя во вкус. — Ее английский улучшался с каждой произнесенной фразой; я наблюдал, как она отшлифовывает грамматику — самый сложный аспект английского языка для жителей Восточной Европы. Давина была так же худа, как жертва нацистского концентрационного лагеря: кожа да кости, весила не больше тридцати шести килограммов. И Уда не лучше. У них не имелось никаких документов, они буквально вручили свою судьбу в мои руки — тогда я возглавлял управление. Это сейчас я работаю с авиалиниями, совсем другой мир.