Скрипка Страдивари, или Возвращение Сивого Мерина - Андрей Мягков

Мерин глубоко вздохнул и замолчал, довольный формой высказанной банальности.

Лерик скользнула по нему удивленным взглядом.

— Ишь ты как! — казалось, искренне восхитилась она. — Повторить можешь?

— Могу, если не поняли.

— Да понимать-то тут нечего: плевать я хотела на твое государство, и на органы твои, и на твою Конституцию вместе взятые, вот в чем дело. Ты-то меня понял? Живу как хочу и тебе советую того же. Давай. — Она опять мотнула головой в сторону красной дороги.

— Ну что ж, — еще тяжелее вздохнул Мерин. — Хотелось избавить вас от некоторых возможных неудобств, но… — он картинно развел руками, — видит бог — не моя в том вина: завтра получите повестку.

— Какую еще? — вяло поинтересовалась Лерик.

— В прокуратуру.

Она округлила глазки, впервые за все время свидания в них мелькнуло беспокойство.

— С ума сошел совсем, какую еще прокуратуру? А ордер?

— Ордер нужен на обыск, вы путаете, если понадобится — будет и ордер. А пока всего лишь прокуратура: с вами поговорят, вы ответите на все поставленные вопросы и, я уверен, благополучно вернетесь домой.

— Никуда я не поеду.

— Тогда придется обратиться к нарочному.

— Это еще кто такой?

— Нарочный кто? — Мерин виновато улыбнулся: «То ли действительно эта молодящаяся бабушка так наивна, как кажется, то ли тщится себя таковой представить в глазах следователя, и в таком случае это высший пилотаж». — Нарочный — это, если позволите, такой представитель правоохранительных органов, который поможет вам преодолеть неприязнь к вашим гражданским обязанностям и доставит по месту, указанному в повестке, за государственный счет.

Мерину очень не хотелось уходить ни с чем, он понимал, что, если дело сведется к прокуратуре — пиши пропало: минимум половина из того, что можно выудить из собеседника в «гражданской» обстановке, навсегда останется за кадром: в прокуратуре невольно все из свободных граждан превращаются в подозреваемых, волнуются, зажимаются, тщательно взвешивают каждое свое слово и разговорить их бывает крайне сложно. А то, что матери двоих взрослых сыновей от разных мужчин, один из которых проживает в городе Париже и состоит на заметке у французской полиции, а другой целенаправленно истребляет себя алкоголем, есть что рассказать в связи с событиями последних дней, связанными с семьей большого советского композитора, Мерин не сомневался ни на минуту. Интуиция ему это подсказывала, и даже если бы сам Анатолий Борисович Трусс попросил его засунуть эту самую интуицию в «сам знаешь куда», требуя неопровержимых фактов, которых у него на сегодняшний день не было, он все равно остался бы при своем мнении.

Поэтому он продолжал свое бессмысленное стояние у входа в беседку, сам не зная на что надеясь.

Из двух зол, ей предстоящих, меньшее Валерия Модестовна выбирала довольно долго. И только когда холодный разум фанфарно заявил о себе в знак победы над затихающими эмоциями, она изящно вытащила из плетеного кресла не худшую часть своего красивого тела, подошла к перилам и разглядывая даль, не оборачиваясь, произнесла трагически-торжественно:

— Допрашивайте.

На Мерина эта ее благосклонность подействовала, как выстрел стартового пистолета на тщеславного спринтера. Он взлетел по деревянным ступеням стародавнего ночного приюта всех влюбленных, притормозил в шаговой доступности от ее волос, плеч, спины, талии и всего остального и, оказавшись в небезопасной близости от головокружительного запаха ее дорогих духов, левой рукой оперся на узорчатую балясину, правую же оставил в резерве для жестикуляции в подтверждение своей полной лояльности по отношению к незаслуженно обиженной, невинной, почти святой, страдающей по его, Мерина, вине женщине.

По крайней мере, ему очень хотелось, чтобы в представлении Валерии Модестовны это выглядело именно так.

Последовавшее же за этим прекрасным порывом словесная его адаптация несколько снизила пафос происходящего.

— Это никакой не допрос, — произнес Мерин интимным шепотом, — можете вообще ничего не говорить — ваше полное право. Про прокуратуру я сказал, потому что где-то ведь надо же поговорить, а вдруг ваши наблюдения помогут следствию выйти на верную дорогу, но и там вы имеете полное право ничего не говорить. Это мое к вам обращение, просьба, если хотите, — его вдруг воодушевило слово «просьба», и он за него зацепился, — дружеская просьба: я вас прошу, не настаиваю, не требую — боже упаси, а про-шу, просто прошу — помогите. Вы давно знаете семью Твеленевых, вы состоите в родственных отношениях с одним из ее членов, никто как вы знаете все тонкости взаимоотношений внутри этого, согласитесь, странного семейства, я бы даже сказал очень странного… Вот вы разошлись…

— Мы не расходились. Садитесь. — Лерик втиснулась в свое плетеное кресло, Мерин замер в соседнем, превратившись в слух напротив нее.

— Вы правы, когда говорите о странности этого семейства. — Она достала из лежащей на столике пачки тонкую сигаретку, щелкнула зажигалкой, придвинула к себе пепельницу. — Видите ли, ушла из жизни баба Ксеня, загадочно, кстати, ушла, может быть, вы слышали: отравилась, это было, дай бог памяти, — она ненадолго задумалась, — да, конечно, в тысяча девятьсот девяносто втором году, как тогда кто-то пошутил: «Ушла за советской властью», и Марат вдруг запил. По-черному! Не то что неделями или месяцами — вообще не просыхал: пил, трезвел, опять пил, опять трезвел… и так год почти. Пропивал все, что присылали родители — других доходов у нас не было, его не печатали да он и не мог ничего писать. И я ушла. В никуда ушла с ребенком на руках. Спасибо отцу с матерью — приютили. Вот такая биография, Севочка.

— Да, натерпелись, — сочувственно замотал головой следователь. — Счастье еще, что родные ваши старой закалки люди, не бросили в беде. Сейчас ведь каждый только о своем кармане…

Они, дай бог, здравствуют?

Мерин к этому моменту знал, что Модест Юргенович Тыно возглавляет совет директоров банковского холдинга и успешно рулит несколькими сталепрокатными заводами, а благоверная его отмазывает мужнее воровство в каком-то детском благотворительном обществе, так что задавал он этот деликатный вопрос без боязни нанести травму любящей дочери.

— А что с ними сделается? — Лерик недобро сверкнула глазами. — Нас переживут! — И тут же поспешила улыбкой разбавить неожиданную вспышку. — Будем надеяться.

— И то правда, — ответно растянул губы Мерин.

— А скажите, Вале… — он искусно запнулся, — скажите, Лерик, да? Ведь Лерик?

Она грубовато поддакнула, мол: «Давай, давай, работай, любовь закончилась».

— Скажите, Лерик, ваш сын Антон…

— Он с отцом живет. Его выбор. У меня, как вы заметили, места хватает, и в средствах не нищенствуем, но он сам выбрал. Его композитор содержит.

— А Герард?

— Герку Марат усыновил еще при бабе Ксене. Он ведь даун. Не совсем, даже внешне на дауна не похож, но все же даун. В школе трех лет не осилил, толком ничего не умеет. Умеет одно только: Марата любить. Как собака. Умрет за него без раздумий. Какой-то период за водкой для него бегал — счастливее человека не было. Носился с бутылками, как угорелый. А когда врачи сказали, что это отцу вредно — отрезало: как тот ни умолял — ни в какую. Марат всегда втайне от него пьет.