Призрак Фаберже - Николас Николсон

— Но она слишком дорогая. Нет, я не могу.

— Она дорогая, но сапфир не безупречен — он немного бледноват. Она дорога нам как семейная реликвия. Моя бабушка очень ею дорожила. Ей, вероятно, подарили ее в Гессене, еще до того как она приехала в Россию. Она всегда называла ее «гессенской синей».

Татьяна беспомощно взглянула на своего жениха. Он никогда не сделает ей такого подарка. Григорий смущенно опустил глаза. Татьяна посмотрела на мать, которая, в свою очередь, кинула взгляд на мужа. Тот чуть заметно кивнул.

— Это большая ценность, и я благодарю тебя, — сказала Татьяна, поднявшись и расцеловав Кирилла в обе щеки.

Тот с улыбкой повернулся к Нине, чтобы помочь ей обернуть жемчуг вокруг шеи. Ожерелье легло в четыре ряда.

Какое-то время все молчали. Подарки внесли некоторую напряженность, как бы подчеркнув скромные возможности Шермановых и Шутиных. Послышался звонок. Мужчины как по команде поднялись, а женщины повернулись к двери, чтобы приветствовать пришедших гостей.

* * *

Вечер удался на славу. В тесной квартирке собрался весь цвет русской аристократии и парижских предместий. Комнаты заполнили друзья Нины и Татьяны, современная молодежь, внешний вид которой никак не вписывался в старомодную обстановку вечера.

Гости принесли закуски, и шампанское полилось рекой. Некоторые старики прихватили с собой балалайки, и в квартире зазвучала музыка. Несколько молодых пар стали танцевать, остальные решили закончить вечер в модном танцевальном клубе на площади Этуаль.

Нина оглядела комнату. Чудесный вечер. Она рассеянно провела рукой по жемчужинам на шее. Слишком много шампанского было выпито сегодня. Ее бросило в жар. Прикоснувшись к руке Кирилла, она жестом показала, что хочет выйти, и, проскользнув между гостями, скрылась в комнате матери, прикрыв за собой дверь.

— Как хорошо, что ты пришла, — послышался голос Татьяны, стоявшей перед большим зеркалом с черепаховым гребнем в руках.

— Какая забавная собралась публика.

— Ненавижу этих стариков. Мы живем в Париже, и революция давно в прошлом. Все это похоже на сельский праздник в Смоленской губернии в 1890 году. Балалайки! Вот уж поистине gauche[16], — фыркнула Татьяна. Отвернувшись к зеркалу, она стала подкрашивать глаза.

— А по-моему, это так трогательно, — улыбнулась Нина.

— Твой жених просто молодец. Надо же, подарил мне такую брошь.

— Красивая, правда? Мне даже немного завидно, — с улыбкой сказала Нина, приводя в порядок свой шиньон.

— Вероятно, больше мне таких драгоценностей не преподнесут. Гриша вряд ли когда-нибудь разбогатеет.

— Я уверена, что у него все отлично сложится. Когда он закончит учебу и станет юристом, то сделает блестящую карьеру. Надо только немного подождать.

— Возможно, — небрежно бросила Татьяна, глядя на себя в зеркало и поправляя брошь, сверкавшую на ее бледно-голубом платье, как озеро среди льдов.

— Думаю, свадьба у нас будет чудесная, — сказала Нина, закончив поправлять прическу и переходя к реставрации отклеившихся накладных ресниц.

— Да уж, чудесная — бесконечная служба в битком набитой церкви среди того, что осталось от царской армии. Мне кажется, мы заслуживаем большего.

— Татьяна! — воскликнула Нина, поворачиваясь к сестре. — Как ты можешь так говорить! Это же наш семейный праздник. Я так рада, что мы снова вместе и выходим замуж в один день в том месте, где выросли. Ты меня просто удивляешь.

— Конечно, тебе хорошо так говорить, ты ведь у нас будущая миссис миллионерша с Пятой авеню, а я остаюсь здесь, с этими восковыми куклами.

Вздохнув, Нина, убрала косметику в сумочку. Между ними всегда существовало соперничество, но порой, особенно после бокала вина, Татьяна становилась по-настоящему агрессивной. В таких случаях Нина предпочитала не связываться с сестрой.

— Очень жаль, что ты так считаешь, — сказала она, натягивая перчатки. — Зачем тогда ты выходишь за Гришу, если тебе так противны эти люди?

— Просто я беременна, — заявила Татьяна, поправляя брошь на плече и любуясь своим отражением в зеркале. — Мне приходится выходить замуж.

Обернувшись, Нина изумленно посмотрела на сестру.

— Не будь ханжой, Нина. Гриша — отец ребенка.

— Не сомневаюсь… — в замешательстве произнесла Нина.

— Брошь просто великолепна. Она правда старинная? Ты ведь разбираешься в этих вещах.

— Около 1870 года. Центральный камень не меньше двадцати пяти карат. Бриллианты тоже прекрасного качества, — машинально произнесла Нина, невольно входя в роль эксперта по ювелирным изделиям.

— А сколько, по-твоему, она может стоить? — небрежно спросила Татьяна, взглянув на Нинино отражение в зеркале.

Нина в ужасе посмотрела на сестру:

— Ты что, собираешься ее продать?

— Но ведь у нас нет денег, а когда родится ребенок…

— Таня, это же подарок от семьи моего мужа! Они ею очень дорожат…

— Но я не собираюсь продавать ее сейчас. Может быть, после свадьбы…

— Не хочу даже слушать весь этот вздор. Татьяна, ты не должна ее продавать. Это просто убьет Кирилла.

— К траурному платью княгини Озеровской очень пойдут эти жемчуга, — с издевкой произнесла Татьяна.

С трудом сдержавшись, Нина пошла к двери.

— Увидимся на свадьбе. Надеюсь, ты изменишь свои намерения. Если все же решишь продавать, я у тебя ее куплю. Не хочу, чтобы об этом узнал мой муж.

Нина вышла из комнаты и присоединилась к гостям, которые продолжали веселиться от души. К ней подошел Кирилл.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Вид у тебя расстроенный.

— Я просто устала. Кирилл, мы можем уехать из Парижа сразу после свадьбы? У нас ведь целая неделя до парохода?

— Я думал, тебе захочется побыть с семьей, — сказал он, взяв ее за подбородок.

— Мне хочется на солнышко, — тихо сказала Нина.

— Отлично, — улыбнулся Кирилл. — Я сдам наши билеты на пароход, и мы полетим на Палм-Бич, на виллу моих родителей.

— Звучит как в сказке.

— Я на все готов ради моей девочки, — сказал Кирилл, целуя Нину в лоб.

— Немного солнца — вот все, что мне нужно. И поскорей уехать отсюда, — прошептала Нина, пряча лицо в мягком кашемире его пиджака, приятно пахнущего табаком, крепким чаем и ромом.