Небо в алмазах - Юлия Яковлева

Шлепают на стол карты. Я киваю.

Спускаюсь. Не могу не думать о том, что Лиза сейчас смотрит вниз. А может, Лёдик как раз сейчас ей доказывает, что и в такой ситуации может проявить себя как мужчина? Или все еще поет?

У темной витрины булочной невольно замедляю шаги. Смотрю на белеющее отражение. О, эта новая мода. Злая волшебница. Прежних пухлых ангелочков превратила в жирных коров. А давно ли все смеялись над тощей Рубинштейн: «доска два соска»? Сейчас это самая желанная фигура… Ко мне эта злая волшебница оказалась благосклонна.

Женщина у фонаря на меня не смотрит. В витрину тоже. Ей не до мод и фигур. С чего я, вообще, решила, что придется кого-то утешать? Что кто-то будет рыдать? Она-то не зарыдает, это точно. Глаза властные, черные, вот уж «очи жгучие». Теперь я понимаю, отчего Лёдик все поет как патефон, все хохмит. До чего он перепуган. Как нашкодивший мальчишка. Глава семьи – это она. Она, должна признать, красавица. Она молода. И она не сойдет с места.

Лизу пора спасать. Иначе эта черноглазая взойдет по стене силой воли, не сомневаюсь.

– Послушайте, – делаю к ней шаг я. – Вы меня не знаете, а я вас. И я вам не друг. Но сделайте, как я советую.

На следующий день Лиза опять звонит. Вернее, на следующий вечер. Хохочет, как будто пробуется на роль демонической женщины. А потом рыдает, как будто вместо роли демонической женщины ей пообещали роль болотной выпи. Чмокает вынимаемая пробка. Звякает об трубку бокал.

Обещаю приехать. И в самом деле отправляюсь.

Мишель выглядывает из своей комнаты. «Изотты» давно нет, но рефлекс у него остался: меня отвезти? Он пытается хотя бы сопровождать меня на трамвае. Шофер по крови! Машу ему рукой: не надо.

– Я ненадолго.

Трамваи тащатся медленно. Когда я приезжаю, Лиза пьяна. Язык у нее заплетается. И я не сразу понимаю, что буровит она – что-то про драгоценности.

Хватает меня за жакет. Так и вцепляется в лацканы пьяной хваткой:

– Умоляю, поезжай к нему!

– Но, дорогая, что случилось?

Я уже понимаю, что черноглазая последовала моему совету. Мы, такие как она и я, видим друг друга с первого взгляда, верим друг другу с первого слова: не доверяем, но верим. Потому что из одной глины.

Я все уже поняла. Просто хочу услышать это из уст Лизы. Профессорской дочери, профессорской жены.

Лиза рассказывает. Мысленно я аплодирую черноглазой: достать так быстро воз дров – совсем не легко. Но она достала. Я в нее верила. Я не ошиблась.

– И она сказала… ах!.. она сказала…

– Что же она сказала, Лизонька? Она вас обозвала?

– Хуже!.. Она сказала: вы только уж топите хорошо, Лёдику нужно беречь голос… Боже мой, я сразу почувствовала себя такой мамашей… такой…

Она хотела сказать «старой», но испугалась. А вдруг окажется правдой? И просто повторила:

– …такой мамашей.

– Но, Лизонька, я только не поняла: драгоценности…

Наконец пьянеющий язык справляется с историей. Изгнанный Лёдик прихватил футляр с египетской парюрой. Я помню эти вещи, дивные.

– Так не годится. Потребуйте вернуть.

– Но я сама их ему дала. На костюмы, – шепчет. Алеет, как институтка, и уточняет: – Для спектакля.

Потому что я, конечно, уже представила не театральные костюмы, а эти модные мужские, с широкими брюками и ватными плечами.

– Мы собирались вместе делать спектакль, – продолжает врать она, но врет робко, интеллигентно. Вот это уже не по мне: решилась во все тяжкие – соответствуй!

– Теперь же спектакль не состоится? Верно?.. Так за чем же дело?

– Ах…

И наконец сознается:

– Это был подарок Александра Федоровича.

О, да. Роман с Керенским. Точно, весь Петроград судачил, что они поженились. «Отдайте побрякушки, это подарок Керенского», – это не те слова, которые подействуют в советском Петрограде. Вернее, подействуют совсем не так. Не говоря о том, как странно они будут смотреться в заявлении для милиции.

– Но между нами тогда ничего не было!

Не было, не было, Лиза даже давала опровержение в газеты. То есть давали: она и ее муж.

Мы повздыхали, допили вино и разошлись.

Ее муж вернулся из командировки, так и не узнав, что Лизино сердце было счастливо, разбито и снова склеено.

Парюры он тем более не хватился – не та вещь, про которую мужчина сейчас может сказать: «Лизочек, что-то ты ее перестала носить». Слишком уж давно перестала – эта новая мода, она вознесла на гребень совершеннейшую стеклянную чепуху. Не брошки, а спортивные значки какие-то, честное слово.

Глава 13

Ленинградская кинофабрика располагалась на другом берегу Невы. Но Зайцев – вопреки тому, что сказал Нефедову, – спрыгнул с трамвая гораздо раньше: на перекрестке улицы 3 Июля и проспекта 25 Октября. Обычная ленинградская прямота линий и углов здесь скрадывалась. Здание Публичной библиотеки вдавалось в перекресток скругленным боком, его белые колонны словно собирались в хоровод, но так его и не сомкнули. У подножия кипел муравьиный хаос – поблизости было сразу два больших универмага: Гостиный двор и Пассаж.