Свидетель - Галина Манукян

— Сокровище мое, — возбужденно затараторила на французском Ника, — ты куда пропала? Мы тут с ног сбились, я в полицию ходила. И даже в церковь… Свечку ставила. Скажи, где ты? Ты в порядке?

— Я в Москве. Я жива и цела.

— Как хорошо! Я тут реву целыми днями за тобой. От полиции толку нет, так мы с Егором и «Лизу Алерт» на уши поставили, и по соцсетям объявления запостили. А тетечка в церкви, когда я свечку покупала, как спросила «за упокой?», так меня прямо там истерикой и накрыло. Это же я виновата!

— Брось! Ты тут не при чем. Ника, милая, ты только никому не говори о моем звонке. Особенно полиции. Конечно, было бы лучше забрать заявление. Но это как-нибудь потом. Иначе они просто сядут тебе на хвост, и всем будет плохо.

— Почему?

— Потому что тот убийца в ночном клубе был полицейским. Большой шишкой со связями.

— Как это?!

— Вот так. И я теперь скрываюсь. Потом расскажу подробности, я с чужого телефона.

— Хорошо.

— Никуся, я совершенно без денег. Выручи меня, пожалуйста.

— Конечно, куда перечислить?

— Боюсь этим не обойдешься. Дело в том, что я ничего не вижу. Ты могла бы приехать за мной, а потом отвезти в горы, в поселение кришнаитов? Там меня вряд ли станут искать… И этот номер перепиши на бумажку, а из памяти телефона удали лучше.

— Я не поняла. Что ты не видишь? — удивилась Ника.

— Я ослепла.

— Боже мой… Конечно, я приеду. Завтра как раз понедельник, с утра придет зарплата и я мигом, на самолете.

— Спасибо, родная моя! А еще, если получится, зайди ко мне домой, захвати документы и хотя бы теплую куртку, тут холодно. Документы лежат в шкатулке резной, на стеллаже над компьютерным столиком.

— Я все сделаю, — сосредоточенно ответила Ника. — Продержись там без меня, котенок.

Я отбила звонок и протянула телефон Деду.

— Спасибо.

— Охренеть, как ты шпаришь! Это на каком было?

— На французском.

Байкер присвистнул.

— А еще на каком-нибудь умеешь?

— На английском, на немецком похуже. Понимаю испанский, но скорее, как собака, тексты перевожу на ура, а говорю на нем ужасно.

— Да ты полиглот! — с уважением признал Дед.

— Это моя работа. Я переводчик.

— Круто! — он помолчал и добавил: — Слышь, бэби, так если ты на бобах, мы тебе работу подкинем. К нам в бар нередко иностранцы заходят. Ни беса не понятно, чего хотят. Переведешь?

— Буду рада оказаться полезной, — улыбнулась я, мысленно благодаря Вселенную за ее щедрые дары.

Дед пожал мне руку, раскрывая тайны своих перерождений и то, что раньше мы с ним никогда не встречались: ему случалось быть бунтовщиком с обостренным чувством справедливости и примерной домохозяйкой; студенткой Смольного, заболевшей чахоткой от несчастной любви, и камердинером английского лорда…

Байкер отвернулся и взялся за руль. Я обхватила широкую талию Деда в кожанке, и мы помчались догонять остальных. Сама собой напросилась в голову песня «Арии»: «Этот парень был из тех, кто просто любит жить…»

Я, пожалуй, тоже люблю жить, и мне еще стоило научиться, как это делать, не страдая. Ветер развевал мои волосы и дарил иллюзию свободы. Казалось, всё уже хорошо. Почти хорошо. Мне было неведомо, что Шиманский в эту минуту отчитывался по телефону тому, что «заказал» Валеру.

— Всё в порядке, Борис Аркадьич, сопляка так приперли к стенке, что вовек не отмоется: или продаст компанию, если заартачится и ударится в бега; или будет платить исправно и много. Вас, как я понимаю, оба варианта устраивают?

— Пока да. Черкасов больше всего на свете ценит деньги, поэтому ему будет полезно их лишиться. А потом я еще подумаю…