Чужое лицо - Эдуард Тополь

«Объявляется посадка в самолет американской компании «Метролайнер», отбывающий рейсом тридцать два по маршруту Москва – Нью-Йорк. Пассажиров просят пройти на посадку в самолет…» – произнес все тот же железноухающий мужской радиоголос и затем стал повторять это же самое по-английски.

Вирджиния взяла Юрышева под руку и успокоительно заглянула ему в глаза. «Все! – просил ее взгляд. – Перестаньте трусить, полковник! На вас лица нет! Но ведь уже все, все позади! Досмотр багажа, проверка документов – все позади, и вот он стоит – американский «Боинг»! По движущейся ленте транспортера через стеклянную галерею прямо к трапу самолета, а там – уже дом, Америка!…» Но вслух она сказала только:

– Darling, are you O.K.?

Он кивнул. Он знал, что нужно взять себя в руки, улыбаться беспечной улыбкой, проститься со Стивенсоном, который стоит за стеклянным барьером и машет им рукой. Но что-то мешало ему расслабиться, какое-то внутреннее солдатское предощущение смертельной опасности. Так, за миг до прямого попадания вражеского снаряда иной солдат инстинктивно выскакивает из окопа или блиндажа. Юрышев знал это чувство, и оно спасало его не раз – на китайской границе во время советско-китайского конфликта, на испытаниях ракет «вода – воздух», когда боевая ракета застряла в шахте атомной подводной лодки, потому что какой-то мудак наладчик забыл в шахте телогрейку, и на первых испытаниях опытного экземпляра энергетической матрицы на Памире, когда никакого направленного землетрясения не вышло и горный обвал накрыл всю военно-научную экспедицию. И еще раз десять он ловил в себе это чувство во время охоты на волков и медведей, которой баловались молодые офицеры в уссурийской тайге. И всегда в таких ситуациях за миг до почти неминуемой смерти – взрыва или неожиданного броска зверя на спину – он почти безотчетно повиновался внутреннему инстинкту и спасал себя и людей. Даже в подводной лодке, когда уже шел обратный отсчет времени, он, увлекая своим хладнокровием двух наладчиков, вошел с ними в шахту и буквально за две секунды до пуска ракетных двигателей вытащил эту сволочную телогрейку из заклинившего пускового стопора…

Но здесь, среди нарядной импортной публики, путешествующих американских старух с кукольно накрашенными лицами, среди стеклянной чистоты этих залов и деловитой суеты таможенной службы, он не понимал, откуда надвигается на него ощущение опасности. Ведь уже действительно все позади – паспортный контроль, таможенный досмотр, и вот он рядом – американский самолет, американская территория.

Цепочка советских и американских пассажиров потянулась к трапу самолета. Юрышев знал, что уже можно идти в спасительное чрево этого «Боинга», но какое-то внутреннее чувство опасности держало его на месте и не позволяло шагнуть на эту черную, катящую к самолету ленту.

А тот, кто вызывал в нем эту тревогу, был спокоен. Майор Незначный стоял в конце стеклянной галереи, в матово-прозрачном тамбуре и ждал свою жертву. В руках у него была папка с ленинградскими фотографиями супругов Вильямс.

И еще один не видимый ни Незначным, ни Вильямсами человек был в многолюдном здании Шереметьевского аэровокзала. Ставинский. Он уже добился своего – он увидел Вирджинию, когда она под руку с Юрышевым и Стивенсоном шла следом за тележкой с багажом к залу таможенного досмотра, и пора было уезжать из этого опасного места, брать такси и мчаться на Казанский вокзал, чтобы сесть в первый попавшийся сибирский поезд, но… Он не мог заставить себя уйти отсюда. Он стоял на втором этаже, у балкона, и сквозь стеклянную стену смотрел на американский «Боинг». Уклоняясь от морозного ветра, по его трапу уже поднимались первые пассажиры. Грузчики загружали в багажный отсек чемоданы. Ставинскому показалось, что он увидел, как мелькнули и его два темно-рыжих кожаных чемодана – мелькнули и исчезли в чреве «Боинга». Америка была рядом – всего-навсего через эту стеклянную стену, но…