Аберистуит, любовь моя - Малколм Прайс

– Да?

– Он стал отстегивать эту металлическую штуку с ноги. Эту – как ее?

– Шину?

– А я сказала: «Дай, что ты делаешь?» А он ответил, что становится на колени.

Я сочувственно покачал головой, представив эту печальную сцену.

– Ну и я, конечно, согласилась поесть мороженого. Но только, сказала я, при условии, что он больше никогда не будет вот так ждать у клуба и не станет всем трепать, что он мой дружок, только потому что я с ним мороженого поела.

– Он согласился?

– Да, на следующий день я встретила его у Сослана, но было холодно, и мы пошли в кафе «Приморский утес», и там он купил паршивеньких леденцов и сделал мне предложение. Попросил выйти за него замуж. Я сказала, чтобы он не идиотничал. А он сказал: «Это из-за моей ноги, да?» Я говорю: «Нет, конечно, нет». И тут он сказал такую странную вещь. Он сказал: «Мивануи, какое твое единственное, самое большое на свете желание?» А я говорю: «Никакое». Но он и слушать не стал. Сказал, что должно ведь быть у меня какое-то желание. Сказал, что у меня же должна быть мечта. Я ответила: «Нету». А он сказал, что у всех, даже у побродяжек есть мечты. Но я снова сказала: «Нету». И он так затих. Заплатил за конфеты и ушел. Это было в ноябре, и потом я его сколько-то не видела. А под Рождество выхожу я из клуба, а он – тут как тут, опять стоит в дверях, и снег идет. И знаешь что?

Я приподнял брови.

– У него с собой было одно мое школьное сочинение. Старое-престарое. Ума не приложу, где он его раздобыл. Там говорилось, что моя мечта – петь в Опере в Патагонии и что я отдам руку мужчине, который сделает так, что эта мечта сбудется. Я и забыла, чего тогда понаписала. А он сунул мне его под нос и сказал: «Видишь, у тебя есть мечта!» А я рассмеялась саркастически и говорю: «Нет, Дэвид, у меня была мечта. Теперь у меня мечты нету. Теперь я просто девушка из «Мулена», которой мечтать некогда». Тут он говорит: «Однажды я сделаю так, что твоя мечта сбудется, и тогда ты выйдешь за меня замуж». Я хотела было рассмеяться, но этот его взгляд… ну, в общем, я поняла, что не стоит. Так что просто уставилась на него во все глаза. А он пошел прочь. Тогда я его последний раз и видела. Как он хромал по снегу в сочельник. А через пару недель мне пришла посылка. Без всякого письма, с одним только сочинением. Всякое такое про Кантрев-и-Гуаэлод; я его даже читать не стала. А потом как-то я прочитала, что его убили.

– А что ты сделала с сочинением?

– Я его отдала Эвансу-Башмаку.

* * *

Было где-то между двумя и тремя часами, когда я припарковался возле магазина «Ортопедо-Башмачок» на Кантикл-стрит. Я устал как собака, кое-как изобразил попытку поставить машину ровно и потащился по унылой деревянной лестнице наверх к себе в контору. Как на Эверест поднимался. Я не стал даже переодеваться – просто рухнул на постель. Едва голова коснулась подушки, как я уснул, и лишь только это случилось – зазвонил телефон.

– Да.

– Где тебя носит?

– А?

– Приезжай быстро. – Это была Бьянка.

– Бьянка? Что стряслось?

– Я в беде. Времени совсем мало. Ты можешь сюда приехать сейчас же?

– Да, что произошло-то?

– У меня сочинение.

Волосы у меня на голове встали бы дыбом, не будь я таким усталым.

– У тебя – что?

– Сочинение. Я его украла, когда Пикель поймает меня, он…

Раздался крик, и линия смолкла.

Когда я приехал в Тан-и-Булх, дверь ее квартиры стояла нараспашку. Мебель и вещь были раскиданы по полу, керамика перебита, ковер устилали бумаги. На стене и на белом глянце двери красовались размазанные кровавые отпечатки рук. Я взглянул на телефон и понял, что надо звонить Ллиносу. Дело зашло слишком далеко. И, насколько я мог судить, полиция уже и без того мчалась сюда. Я посмотрел на телефон. Позвонить в полицию и впрямь стоило, но я не позвонил.