Дочь Авраама - Кеннет Дун

– Минуточку.

В комнате послышалась возня, потом дверь открылась и на пороге появилась молодая коротко стриженная негритянка в цветастом сарафане. В руке у нее были зажаты ключи от «порше».

– Сейчас я переставлю, – сказала она, пытаясь просочиться мимо меня, чтобы захлопнуть дверь.

Я в свою очередь бесцеремонно оттолкнул девушку и зашел внутрь номера, не обращая внимание на то, что она тянет меня за пиджак и молотит по спине.

– Выходите, Вирджил, – позвал я. – Я знаю, что вы здесь. Ваш пиджак висит на спинке стула.

Через полминуты из ванной комнаты показался Гаррисон без галстука, в белоснежной рубашке, которую правда успел не слишком аккуратно заправить в брюки.

– Что вам надо, Стин, – прошипел он. – Почему вы шпионите за мной. Я заявлю на вас в полицию за преследование.

– Интересно на это будет посмотреть. Еще интереснее послушать, что скажет миссис Гаррисон, когда узнает, где именно я вас преследовал. И что скажет ваше руководство в Сакраменто, когда об этом пронюхают газетчики. И я уже не говорю о полиции нравов, которой также будет интересно узнать, какая дата стоит у присутствующей здесь дамы в свидетельстве о рождении.

– Мне восемнадцать! – выкрикнула девушка.

– Мисс… Смит… является одной из волонтерок нашей организации. У нас было сугубо деловое свидание.

– Честно говоря, Вирджил, я не работаю на вашу жену и на ваш комитет, поэтому мне нет дела до того, как вы проводите свободное время после работы. Я готов забыть об этой встрече, если вы ответите на пару моих вопросов.

– Тори, детка… то есть мисс Смит. Не могли бы вы сходить прогуляться и выпить… большой молочный коктейль. Самый большой, который найдете. Думаю, когда вы догрызете последний кубик льда, мистер Стин уже покинет помещение.

Вирджил всучил девушке купюру, она скорчила гримасу и вышла вон. Я заметил, что это была двадцатка. На нее можно было купить целую цистерну молочного коктейля.

– Сенатор Роббен знает, что вы здесь? – спросил Гаррисон. – Вы сообщили об этом его человеку Джасперсу?

– Нет, на меня неожиданно нашло озарение. Послушайте, Вирджил, вам же будет лучше, если вы просто ответите на пару моих вопросов, пока Тори не вернулась и вам не пришлось ей давать следующую купюру.

– Я бы попросил вас называть меня мистером Гаррисоном, сэр, – подчеркнуто вежливо обратился ко мне босс комитета.

Я согласно кивнул. Если застаешь человека в мотеле со спущенными штанами и малолетней проституткой, это не повод переходить на панибратство.

– Вы упомянули в нашем разговоре, что Пиппа очень похожа на свою мать. Скажите мне, мистер Гаррисон, вы были знакомы с Тиной Роббен? Только не пытайтесь увиливать. В конце концов, именно я сейчас держу вас за яйца.

Гаррисон поморщился. Ему все-таки не нравился мой стиль общения.

– Да, вы правы. Мы познакомились с Абрахамом Рэйми давным-давно, когда наша организация помогла ему переправиться из Алабамы на запад и поступить в колледж. Мы работали вместе в Сан-Диего, помогали неграм, мексиканцам, всем, чьи права нарушали. Я был старше Абрахама на шесть лет, можно сказать, стал его наставником. Но потом началась война, и его призвали одним из первых. Мы пытались организовать ему отсрочку от призыва, помочь ему скрыться, но он отказался. Его забрали в морскую пехоту. Мы часто встречались в то время, он пытался сделать так, чтобы комитет защищал права чернокожих солдат. Тогда он и познакомил меня со своей невестой Тиной. Честно говоря, я был шокирован. Белая девушка, явно с хорошим образованием, решила выйти замуж за негра. Родители отвергли выбор сына, вы наверное знаете. Даже многие соратники тогда от него отвернулись, потому что… впрочем, это не так важно. А потом моего друга все-таки отправили на войну. Он просил меня позаботиться о Тине, тем более, когда выяснилось, что она беременна. Но… времена были неспокойные. Я переехал в Лос-Анжелес, ведь здесь был настоящий очаг сопротивления. Наши братья не хотели идти на войну, пока белые детишки прохлаждаются в своих колледжах и папиных конторах. У меня еще не вышел срок призыва. С одной стороны, тогда по городу разъезжала военная полиция и тащила в призывной пункт всех негров, кто подходил по возрасту. С другой стороны, в городе лютовали молодчики из гражданской гвардии, которые избивали все негров, которые, на их взгляд, уклонялись от призыва. Мне пришлось уехать на север штата, чтобы там продолжить борьбу.

– Какую борьбу?

– Эта война никогда не была нашей, – жестко сказал Гаррисон. – Я ни разу в жизни не видел ни нациста, ни японского захватчика. Зато я видел множество белых сограждан, которые считали, что моей жизнью можно пожертвовать ради их спокойствия.

– Значит, вы не сдержали слово, данное Рэйми?

– Получается так. Я очень жалею об этом, но сделанного не воротишь. После войны наши пути с Эйбом окончательно разошлись, я даже не знал, что он был ранен, что Тина умерла. У меня было много работы. В Сан-Франциско, Тусоне и Сакраменто. Я посвятил этой работе всю свою жизнь.

Он кажется забыл, что выступает не в телевизионной студии.

– И потом вы снова встретили Рэйми в Анахайме. Спустя столько лет.

– Признаюсь, я был вновь шокирован. Поначалу я не сразу его узнал. Я же не знал о ранении. Но дело было не только во внешности. Он совершенно опустился… отчаялся. Это был не тот Абрахам, которого я знал в молодости.

– Вы общались с ним в последние два года?

– Честно? Почти нет. Я пытался сохранить для него работу в комитете. Вы же слышали, что говорили другие сотрудники: Эйб часто пропадал, не выполнял поручения, мог уйти в запой или просто уехать на несколько недель, не предупредив. Даже для волонтера нашего движения это слишком большая роскошь. Мало с кем у него были хорошие отношения в конторе. Я знал, что это дело важно для Эйба, поэтому пытался сохранить для него место. Иногда даже давал денег из собственных средств. Ведь он был живым доказательством того, что американское общество сделало с одним из нас.

– Что именно?

– Послало в мясорубку, уничтожило личность, отобрало последние остатки достоинства.

Я бы тут поспорил. Рэйми сам согласился защищать родину, получил ранение от японского снаряда, и никто не заставлял его приникать к бутылке на долгие годы. Будь он настоящим бойцом, мог бы повернуть свою жизнь совсем по-другому, как мой хороший друг Монти Фостер, потерявший на войне ногу и кисть руки, а теперь работавший общественным защитником. Но у нас тут были не теледебаты, поэтому я промолчал.

– Вы знали, что Каллиопа Пьюфрой была