Правила игры - Олег Егоров

— Не надо, — умерил я пыл Матвея Семеновича. — Вы лучше вот что… А другого Галембы там не появлялось?! Ну или кого-нибудь на него похожего?!

— Похожего не было, — твердо сказал Проявитель. — Был кто-то похожий на депутата этого… Знаете?!

— На Раздорова! — определил я без тени сомнения.

— Верно!

«Почему же ты «Близнецами» свою шарашку назвал? — Я рассмотрел фотографию Галембы. — Не случайно! Как пить дать, не случайно! Тебе подобные обожают символику. Надобно проверить, нет ли у тебя тоже филиала завалящего где-нибудь на невских берегах».

Адрес ЧОП «Близнецы», благодаря связям Руслана, я выяснил быстро. «Близнецы» обслуживали ряд солидных коммерческих структур, не последнее место среди которых занимал и «Третий полюс». Репутация у охранного предприятия была достаточно скверной, но кто-то очень влиятельный помогал им сохранить лицензию и вообще отмазывал, по словам Руслана, от прокурорских наездов. Я даже догадывался кто.

— Вы, Матвей Семенович, лучше заплатите своему толковому человеку, сколько сочтете нужным, и пусть он больше на Поварской не светится. — Я сложил снимки в конверт из-под фотобумаги. — Все, что нам надо, мы уже знаем.

— А может, Галембу этого до дома проследить? — предложил Проявитель. — У меня «Москвич» на ходу!

— Ни в коем случае, — погасил я его инициативу. — Забудьте об этом. Они скорее сами вас до дома проследят.

— Понял! — Он встал и, простившись, отправился колдовать в лабораторию.

Я заказал ему изготовить новый паспорт, каковой в ближайшем будущем очень мне мог понадобиться. Фамилию я себе выбрал простую и скромную: Березовский.

На смену Матвею Семеновичу пожаловал Фигнер — неизменно в белом халате и с никелированной баночкой в вытянутых руках. Подносил он ее торжественно, будто хлеб-соль.

— Машинка! — Фига снял с баночки крышку и предъявил мне ампулу пенициллина. — Кайф!

Уколы он даже в мягкие ткани делал профессионально. Наркоман со стажем, подобно завязавшему алкоголику в обществе пьяных, испытывал при этом заметное возбуждение.

— Ну как?! — прошептал Фига, прижигая место укола ваткой со спиртом. — Вставило?

— Еще бы! — поделился я своими ощущениями.

И довольный Фига бесшумно удалился. А я попробовал как-то разработать стратегию дальнейших поисков и систематизировать имеющиеся в наличии данные.

Белых пятен в моей схеме оставалось хоть отбавляй. Заполнить их без постижения причин гибели разношерстной группы сотрудников «Дека-Банка» ни теперь, ни впредь не представлялось возможным. И причины, похоже, надо было искать в самом списке, поскольку заинтересованная сторона выкладывать мне их явно не собиралась. Что-то подсказывало мне: здесь больше чем только перечисление потенциальных и уже состоявшихся жертв. Иван Ильич, быть может, сам того не ведая, оставил мне ключ. Всего-то и надобно, что как следует изучить его бородку и отыскать замочную скважину, в которой он повернется. Где-то есть эта покрытая паутиной скважина за нарисованным очагом. Итак, я на ощупь, словно слепой, взялся за «бородку». Согласно моему представлению, персоны, записанные в реестр Штейнберга, имели достаточно разный калибр. Если, скажем, Яновский, Семенов, Трубач, Половинкина, Шавло, Лернер и ваш покорный слуга по служебной шкале располагались на нижнем уровне от клерков до охранников, то Варданян, Шумова, Матвеева и Вирки входили в руководящий состав. К какому разряду принадлежали Краюхин, Четверкин и Вайнштейн, я пока не ведал. Пока они оставались для меня господами икс. Далее обращал на себя внимание способ казни. Здесь, опять же с натяжкой, наблюдалась известная закономерность. Двое из первой группы были застрелены. Меня тоже стремились не четвертовать, не отравить, не удушить, а именно застрелить. И хотя Музыкант со своим опричником пытались разделаться со мной в гараже более изощренным способом, это явно был их личный почин. Картину портили Яновский и Половинкина. В большей степени Яновский, сгоревший в собственной машине. Но так ли добросовестно изучались его останки? Да изучались ли вообще? Такая мелочь, как дырка от пули в обугленном туловище, запросто могла быть пропущена патологоанатомом за приличное вознаграждение. Что до руководящей части списка, то здесь царило разнообразие: висельница, утопленник и зарезанный в подъезде Варданян. Возможно, в таком индивидуальном подходе таился чей-то иезуитский умысел. А возможно, и нет. Зато совершенно определенно во всех случаях вплоть до моего прослеживалась строгая хронология: Яновский, Шумова, Половинкина, Семенов, Вирки и Варданян последовательно скончались или исчезли через известные промежутки времени. Причем Трубача мариновали без видимых оснований четыре месяца в заключении. Из этого напрашивался вывод, что умереть он был должен в свой день и час. На мне убийства останавливались. Вернее, на Варданяне. Но Варданяна зарезали, только когда Игорь Владиленович сотоварищи доложили наверх о моем устранении. Кроме того, объясняя мотивы плохо подготовленных и поспешных действий со стороны «полярного фронта», Музыкант признался, что им платят за скорость, а не за количество. Из всего вышеизложенного разумная гипотеза у меня не выстраивалась. Размышления мои носили ярко выраженный схоластический характер, ибо опирались в основном на догадки. Но что-то в них было. Следовало только разобраться, что именно. Взять в оборот осмотрительного и теперь вдвойне осторожного Игоря Владиленовича вряд ли получится. Оставался Галемба, вернее всего диспетчер и посредник между заказчиками и исполнителями, мало посвященный в детали операции. «За неимением гербовой пишут на простой», — решил я, определяя таким образом свой следующий шаг.

Размышления мои прервал доктор Чен. Китаец был одет весьма торжественно: черный смокинг, белоснежная рубашка, черные же лаковые туфли и сверх всего этого — бабочка.

— Вы сегодня прямо именинник, доктор! — заметил я.

— Нет, — сказал Чен. — Мой день рождения в январе. Сегодня я иду в гости. Очень хорошие гости.

Он выразительно посмотрел на часы. Тогда я снял свитер и предоставил ему возможность размотать бинт на предплечье.

— Можно ходить, — обрадовал меня доктор, осмотрев подживающую рану. — Нитки можно оставить. Нитки сами денутся. Вы на инструментах играете?

— А что? — поинтересовался я из праздного любопытства. — Можно?

— Можно, — разрешил китаец.

Мы помолчали.

— Я тоже был молодой, — промолвил Чен. — Учился в Первом медицинском. Слышал балет «Красные маки». Вы слышали?

— Не случилось, — сознался я.

— Я слышал. — Чен задумался. — В жизни есть две вещи: музыка и любовь. У вас есть любовь?

Что я мог ответить доктору Чену? У меня была любовь. Но где она была, я не знал теперь даже приблизительно. Возможно, Марина против собственной воли находилась в плену у Маевского. Или у Рогожина. Или еще у какой-нибудь сволочи. А скорее всего, она даже и не подозревала о моих проблемах. Оно было и к лучшему. Проявляя активную озабоченность ее судьбой, я бы сам дал в руки Игорю Владиленовичу такой козырь, каким он прихлопнул бы меня, словно ленивую муху.