Темный инстинкт - Татьяна Степанова

Так что, не снимая с него подозрений, следовало бы заняться выяснением его собственного возможного мотива.

Где-то вне корыстных замашек, а может… Впрочем, корыстный мотив пока также трудно отнести и к иранцу. Интересно, а сколько ему платят? И к братцу Шилова. «Парень горюет» — ишь ты, вроде да, а вроде… Сначала истерику закатил, а теперь от всех прячется.

Кто же из вас действительно горюет об убитом? Притворяться-то все мастера".

Он медленно шествовал по дому. И слушал дом. И удивлялся. Чудное все же место. Убийство, трагедия, светопреставление. А от мягких кресел, абажуров, дорогих штор, белоснежных маркиз, колышущихся от легкого озерного бриза, фотографий знаменитостей, царственно-великолепного рояля и стопки нот на нем веет таким благословенным покоем! Солнечный зайчик, отраженный зеркалом, бегония, вьющаяся по стене из висячей вазы, терракотовый кирпич камина, чугунные щипцы для поленьев, ковер с арабесками — все солидно, ухоженно — ни соринки, ни пылинки, точно в этом доме живут, а не наезжают раз в году.

В вазах снова астры, темно-пурпурные гладиолусы (их принесли сегодня утром сторожа-охранники). С кухни (шикарная в этом доме кухня! Шкафы под мореный дуб, подобный сверкающему айсбергу огромный холодильник, кондиционер) аппетитно пахнет жарким. И властвует над всем этим кулинарным великолепием прямая и величественная пожилая дама в шелковой пижаме, с вечной папиросой во рту.

Минуя двери кухни, Мещерский видел, как Александра Порфирьевна ловко управляется с кухонным комбайном, загружает посуду в моечную машину, наклоняется к плите и тут же (точно у нее сто рук, как у бога Шивы) подсыпает свежемолотого кофе в кофеварку. Он вспомнил, как сегодня рано-рано утром приехал фургончик от «Фри фудс» и водитель сгружал какие-то коробки: видимо, припасы в этом доме пополнялись регулярно. И все это происходило словно бы само собой: раз и навсегда заведенный порядок вещей. Заведенный еще там, в Европе, и такой пугающе незыблемый в этой совершенно не европейской обстановке. "Средства позволяют ей жить так, как она привыкла там, — думал он. — И она ничего не хочет менять.

Ну, наверное, это правильно, раз средства позволяют".

Ему захотелось немедленно повидать Звереву. Он не скрывал от себя, что постоянно думает о ней. Вот расстались всего час назад, а она… Где она? Что делает? Плачет?

Скорбит?

Певицу он увидал, но только мельком — в кабинете ее бывшего мужа, где теперь обитал Файруз. Зверева все в том же платье и тех же украшениях сидела за столом и внимательно слушала иранца. Тот что-то тихо, однако очень горячо ей втолковывал. Мещерский напряг слух: кажется, речь идет о похоронах — музыкальное общество.., поставить в известность Малый Камерный.., определенной огласки все равно не избежать, однако… Тут раздался телефонный звонок. Файруз заговорил с кем-то на отличном французском.

— Госпожа Жирардо, — объявил он. И Мещерский, собравшийся было отчаливать от кабинета, так и застыл на месте. — Она в Москве, дает единственный спектакль в Вахтанговском. Говорит, узнала, где вы отдыхаете. Сказать ей, что вы…

— Ни в коем случае. Ничего не надо. Я сама, — Зверева выхватила телефон. По-французски она говорила с акцентом, однако бегло.

Мещерский переломил себя и пошел прочь: подслушивать разговор двух великих женщин, что может быть гнуснее для человека, который считает себя порядочным и хорошо воспитанным!

В музыкальном зале он обнаружил на рояле два компакта и несколько кассет. На одном диске, как и говорил Корсаков, действительно оказалась запись восстановленного голоса последнего певца-кастрата папской капеллы.

Он прочел трогательный и подробный английский текст на обложке. Алессандро Морески исполнял арии из оперы Моцарта «Царь-Пастух».

На обложке же второго диска Мещерский увидел Андрея Шилова, облаченного в золотистые театральные ризы.

Сопрано действительно смахивал на стилизованного ангелочка, а может, и на вавилонскую блудницу одновременно — так был разнаряжен и накрашен.

«Лючия ди Ламмермур» Доницетти — Мещерский прочел название оперы и имя композитора. Запись с диска была продублирована и на магнитофонной кассете — видимо, ею дорожили. Он надел наушники, включил стерео, сел у камина и стал слушать.

А потом просто сидел, уставившись в пол, пытаясь определить, каковы же оказались впечатления от услышанного. Хорошо это было или не хорошо? Прекрасно или безобразно? Нравится или… Папский кастрат, калека, евнух, не мужчина уже, причуда природы и поет, поет, славит господа… И к тому же — Моцарт. Опера написана им специально для мужского сопрано. В восемнадцатом столетии, видимо, именно такие голоса нравились, были в моде. А в конце двадцатого? Мещерский слушал: если бы так пела женщина, это было бы.., прекрасно, божественно. А тут…

Потом он поставил Доницетти. Голос Шилова был подобен флейте. Флейта — слово найдено. Вот, оказывается, как к нему надо относиться. Не человек, а инструмент.

Уникальный, редкий. Голос — инструмент, средство зарабатывания денег, славы, известности. Боже ты мой! Бедный мальчишка, увлекавшийся чисто мужскими видами спорта, пытавшийся доказать всем, а прежде всего самому себе, что никакой не…

— Медитируете? — перед Мещерским, снявшим наушники, словно из-под земли вырос Петр Новлянский (вошел, наверное, в зал по-тихому). — Ну-ну, эта какофония славно успокаивает нервы. Вроде музтерапии, а?

Мещерский вопросительно улыбнулся. Новлянский прежде ни с какими разговорами к нему не обращался.

Но сегодня, видимо, день особый. Словно Прощеное воскресенье. Все в скорбях и печалях друг к другу тянутся. Ну что ж…

Новлянский облокотился на рояль, поворошил обложки дисков.

— А, это самое слушаете. Ну-ну. У Марины полно тут всякого чувствительного музона. — Он сел в кресло, вытянул тощие ноги. Но даже в такой устало-расслабленной позе вид имел деловитый и одновременно замороженный: белесые волосы — в них аккуратнейший пробор, глаза неподвижные и холодные, улыбка бескровных губ — точно щель в копилке. Однако несмотря на нарочитую малоподвижность и скупость жестов, эмоций, улыбок и чувств, было очень явно видно, насколько еще молод, неуверен в себе и закомплексован этот юный «яппи». Как он боится показаться несолидным и смешным, как отчаянно хочет выглядеть «на миллион баксов» и как нервничает из-за того, что могут догадаться о том, что этого вожделенного миллиона у него нет и в помине. «Какая-нибудь мелкая банковская крыса с непомерным аппетитом на чужое наследство, — злорадно подумал Мещерский. — А гонору-то! Видали мы таких — радиотелефон, „Паркер“, пара игуановых туфель и мыльный пузырь в придачу».

— Судя по вашему вдохновенному лицу, старичок Моцарт вам определенно понравился. — Новлянский скрестил руки на груди. — И Андрюха, царствие ему небесное, тоже. Я угадал?

— Угадали.

— Ну, я рад.

— Чему вы рады?

— Чему? А давай бросим это, а? Ну это — вы, вы, вы.