Рассказы - Роберт Альберт Блох

— У меня на сиденье пьет лошадь! — кричит он.

Все посетители смотрят на нас. Я прыгаю вокруг, размахивая хвостом, потому что замечаю вышибал, надвигающихся на нас из задней части бара.

— Убирайтесь вон, уроды! — кричит бармен. — Я не знаю, кто вы и что вы, но не хочу, чтобы в моем заведении сидела банда уродов!

— А кто еще завалится в эту дыру? — спрашиваю я.

И это служит сигналом к бунту.

Очень трудно запомнить детали. Я помню, как Болтун Горилла качался на своих длинных руках на люстре и издавал такие же звуки, как Кинг-Конг после плохой ночи. Я помню, как Маккарти откусил лошадиными зубами парик бармена. У меня сложилось впечатление, что Зигмунд бегает по стойке бара и бьет людей по голове пепельницами. Я и сам был занят тем, что лягал задними ногами чьи-то лица.

Но самый большой сюрприз всем преподносит Жозефина. Она начинает швырять бутылки и стаканы в барменов, и ее выстрелы всегда точны. Понятное дело, потому что теперь она такой же хороший стрелок, как Энни Оукли. Наконец мы с триумфом выбираемся на улицу.

И бежим наутек, потому что кто-то звонит в полицию, и мы натыкаемся на патрульную машину. Через двадцать минут мы все выстраиваемся в очередь у ночного суда перед магистратом Донглепутцером. Этот тип мой старый знакомый, с которым как-то давным-давно пришлось иметь дело. Он очень мрачная личность с умом как календарь — на самом деле все, что он может говорить, это «тридцать дней» или «шесть месяцев» или «пять лет каторжных работ».

И с той минуты, как он смотрит на нас, я могу сказать, что он готов дать нам по полной. Сержант, который регистрирует нас, подходит и читает обвинения.

— Нападение и порча имущества. Хулиганство. Привлечение несовершеннолетних к соучастию. Непристойное обнажение. Ваша честь, это все работа этих людей.

Судья Донглепутцер выглядывает из-за высокого стола. Он снова всматривается, снимает очки, протирает их и надевает. Затем он снимает очки и выбрасывает их.

— Люди, — шепчет он. — Какие люди?

— Эти люди здесь, ваша честь.

— Я не вижу никаких людей, — огрызается Донглепутцер. — Да, я вижу молодую леди. Она одета в ковбойские брюки, но я думаю, что она молодая леди. Во всяком случае, я на это надеюсь. И другие…

Донглепутцер вздыхает.

— Остальных, — говорит он, — я не могу классифицировать. Есть ребенок, да. Ребенок с сигарой. И горилла. А две другие, кажется, части лошади, разрезанные пополам. За исключением того, что у одного из них человеческое тело и человеческое лицо. Хотя и не очень человеческое лицо.

Он говорит обо мне, и я возмущен.

— А теперь, — говорит он сержанту, — не могли бы вы еще раз изложить эти обвинения?

— Ну, все произошло так, ваша честь. Леди вошла в бар одна и спросила, не видит ли кто-нибудь волшебника с волшебной палочкой.

— Пьяного и беспутного, да? — говорит Донглпутцер. — Продолжайте.

— А потом эта полу-лошадь полу-человек входит и становится рядом с ней. И вдруг этот ребенок, курящий сигары, оказывается рядом. Они стоят и пьют…

— И ребенок тоже? — спрашивает Донглепутцер.

— Да, у ребенка есть бутылка джина. А тот кентавр выпил виски по три рюмки за раз и разговаривал с дамой. Говорил, это настоящая вечеринка.

— Могу себе представить, — вздыхает Донглепутцер. — Но не хочу.

— И вдруг посетители находят эту гориллу в кабинке, пьющую с передней половиной лошади…

— Обязательно так говорить? — стонет Донглепутцер.

— Но это правда, ваша честь. Затем началась драка, и ребенок ударил бармена пепельницей по голове. Вы бы слышали, как ребенок ругался…

— Стойте! — кричит Донглепутцер. — Я больше не могу!

— Но…

— Неважно. Я верю всем обвинениям. А теперь, прежде чем я запру вас всех навсегда, вы можете что-нибудь сказать, чтобы объяснить этот… этот кошмар?

Я принимаю поспешное решение. Есть только один выход — сказать правду. Я прочищаю горло и делаю шаг вперед.

— Я объясню, ваша честь, — говорю я ему. — Начнем с того, что все это ошибка. Ни за кем из нас не замечено ничего дурного.

Донглпутцер закрывает глаза.

— Добрый-добрый Боже! — шепчет он. — С вами все в порядке?

— Конечно, нет. Вон тот джентльмен — Маккарти. Он большой ученый.

— Вы имеете в виду переднюю половину лошади? — спрашивает Донглепутцер.

— Но это просто. Он не настоящая лошадь.

— Он выглядит настоящим. Я и сам неплохо разбираюсь в лошадях.

— Это не так, — говорю я ему. — Это всего лишь маскарадный костюм. У него передний конец, а у меня задний. Вроде как пятьдесят на пятьдесят.

— Это правда, Маккарти? — гремит магистрат, глядя на него.

Маккарти, конечно, не может ответить. Он просто встряхивает гривой и ржет. Ужасный звук.

— Что вы скажете на это? — рычит Донглепутцер.

— Не обращайте на него внимания, ваша честь. Он просто чувствует овес.

— Да, — добавляет Джозефина. — В конце концов, он много пьет, вы понимаете. Как в старой поговорке. Вы можете привести лошадь к воде, но она предпочла бы виски.

— Мне не нужны ваши старые поговорки, — стонет Донглепутцер. — Мне нужны новые факты. Что дальше? Я полагаю, вы попытаетесь сказать мне, что горилла это не горилла.

— Конечно, нет, — ухмыляюсь я. — Это господин Болтун, хозяин бильярдной на углу. Вы его не узнаете?

— Но он похож на антропоида…

— Он сегодня забыл побриться, — объясняю я.

Донглепутцер мигает.

— Ладно, — бормочет он. — Хорошо. Теперь насчет ребенка. Того, который пьет джин, бьет барменов и ругается.

— Он не ребенок, а психиатр Зигмунд Подсознания.

— Этот ребенок — психиатр?

— Конечно. Вы когда-нибудь слышали о детском психиатре?

Донглепутцер начинает дрожать.

— Но он же младенец! Младенец!

— Кто младенес, сэг? — шепелявит Зигмунд. — Я хошу, шобы вы знали, што я выдаюшыся пшихиатг, догтор филошофии и выпушкник колледша кваунтри. А вы, сэг, стгадаете дементвии пвейкокс!

Он пускает дым в глаза Донглепутцеру.

— Может, я все-таки сумасшедший, — бормочет он. — Я никогда не ожидал таких слов от ребенка. Признайтесь, вы переодетый карлик, не так ли?

— Конешно. — подыгрывает ему Зигмунд.

— И все это розыгрыш. Вы просто носите костюмы, как вы говорите? — почти умоляет Донглепутцер. Он хочет верить в это ради собственного здравомыслия.

— Вот именно! — шепелявит Зигмунд из-под детской шляпки.

Затем он издает внезапный вопль.

— О, гвасиус! Я думаю, что мне нужно поменять ишподнее!

— У вас нет под рукой подгузника, ваша честь? — спрашивает Жозефина.

Это последняя капля. Донглепутцер вскакивает.

— Выдающийся психиатр, да? — кричит он. — Психиатр, которому нужна смена подгузников! И горилла, которая чешется от блох; и два конца лошади — передний конец не может говорить, но