Невидимки - Стеф Пенни

— Теперь она запала на Эндрю Хойта, — говорит Кэти.

— О! Ну да. Я знаю.

Я не открыл Америки. Эндрю Хойт нравится большинству девчонок — он высокий, светловолосый и выглядит на двадцать лет. Наверное, у него такое заболевание, при котором стареешь раньше времени. Я говорю это вслух, и Кэти прыскает.

Поразительно. Мы болтаем, как старые друзья. Приободрившись, я принимаюсь зубоскалить по адресу еще кое-кого из школьных придурков. Кэти то и дело покатывается со смеху. Наверное, она согласна с моим мнением. Потрясающе.

— А «Смиты» тебе нравятся?

Я не успеваю ничего ответить, как она подходит к стоящему на полу магнитофону и показывает мне их новую кассету. У меня такой еще нет.

— И какая твоя любимая песня? — спрашивает Кэти.

Откуда она могла узнать, что они мне нравятся, если не от Стеллы?

— Мм… «Рука в перчатке».

— Правда? Я бы подумала, «Мальчик с шипом в боку».

Вообще-то, моя любимая песня «Я хочу получить, что хочу», но признаваться в этом я не собираюсь. Решит еще, что я к ней клинья подбиваю.

— Почему? — удивляюсь я.

Кэти смотрит на меня. Глаза у нее почти больные и до странности блестящие, как будто она вот-вот разревется.

— Потому что ты и есть мальчик с шипом в боку.

Я выдавливаю из себя смешок. Что она имеет в виду? Что наговорила ей Стелла? Кэти как-то странно улыбается. У меня такое чувство, что она пытается сказать мне что-то другое, но я не понимаю ее. Как будто она говорит на немецком, который она учит, а я нет. Какой еще шип в боку? Я пожимаю плечами; пусть это глупо с моей стороны, но придумать ничего лучше я не могу.

— Значит, тебя не волнует, что Стелле нравится Эндрю? — допытывается она.

Я снова пожимаю плечами. Наверное, у меня плечепожимательная болезнь.

— Нет.

Кэти берет томик Джейн Остин и устраивается рядом со мной на диванчике. Когда мы только вошли, она беззаботно бросила: «А тут я думаю», как будто думать — это какое-то особенное занятие, для которого нужно специальное место вроде бассейна. Она постоянно копошится и то и дело встряхивает волосами. Постепенно она придвигается ко мне все ближе и ближе, пока в конце концов ее бедро не касается моего, но она, кажется, ничего не замечает. Хотя как такое можно не заметить? Я пытаюсь отодвинуться от нее подальше, но как бы ненароком, случайно. Однако же она снова придвигается ко мне, и ее бедро опять оказывается прижато к моему. Может, она из тех людей, которые не видят в таких прикосновениях ничего особенного, к тому же диванчик действительно маленький. Она открыла книгу и тычет пальцем то в один абзац, то в другой. Книга у нас одна на двоих, так что, наверное, в такой ситуации сидеть вплотную друг к другу — это нормально.

— Начинать нужно отсюда? — спрашивает она.

— Э-э…

Я не в силах вспомнить, ни о чем мы говорили, ни с какого места нам задано читать. Кэти подается вперед, ее волосы, заправленные за ухо, выскальзывают и блестящей завесой разворачиваются между нами; она откидывает их назад. Похоже, она это специально; ее волосы задевают мое лицо, но она не извиняется. Они у нее красивые — медового цвета, прямые и довольно длинные. Одна прядь скользит по моим губам, и у меня вдруг ни с того ни с сего случается дикая эрекция. В панике я наклоняюсь ниже, чтобы Кэти ничего не заметила, и делаю вид, что внимательно изучаю «Разум и чувства», но, конечно, я не в состоянии разобрать ни слова.

Что происходит на протяжении следующей минуты, вообще не укладывается у меня в голове. Я судорожно сжимаю книгу, а сам в это время пытаюсь думать об ужасных гадостях типа запаха в мальчишеской раздевалке, но тут (каким образом? почему?) книга вдруг исчезает из моих рук. Кэти, которая только что сидела рядом со мной, вдруг привстает на коленях и прижимается губами к моим губам. Губы у нее горячие, мягкие и чуточку липкие. У меня во рту оказывается ее язык, он сражается с моим языком и на вкус отдает чаем и фруктовым кексом. Не знаю, отвечаю я или нет, потому что каждая молекула моих нервов сейчас сосредоточена у меня во рту, на вкусе ее горячего влажного языка. Я не знаю, чем заняты мои руки и прочие части тела.

В конце концов (через секунду? через десять минут?) Кэти отстраняется. Оказывается, ее руки все это время лежали у меня на плечах, а мои собственные висели по сторонам, как у последнего болвана. Она смотрит на меня из-под полуопущенных век и учащенно дышит. Прядь волос упала ей на лицо и прилипла к покрасневшим губам.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не наброситься на Кэти снова.

— Ты когда-нибудь делал это со Стеллой?

— Нет.

Она должна это знать — а впрочем, может, Стелла ничего ей не рассказывала. Или Кэти проверяет, не совру ли я, не скажу ли, что мы со Стеллой пошли до конца, хотя, кроме разговоров, мы с ней никогда ничем не занимались.

Я пытаюсь поцеловать Кэти снова, но она отклоняется назад, упершись ладонью мне в грудь, и спрашивает:

— Ты ведь не станешь никому про это рассказывать?

— Нет. А ты?

— И я нет.

— Даже Стелле?

— А что, тебе хочется, чтобы я ей рассказала?

— Нет. Но вы же лучшие подружки.

Кэти пренебрежительно закатывает глаза. На месте Стеллы я бы обиделся. Впрочем, я не она.

— Я не рассказываю ей всего. Чем я занимаюсь, никого не касается.

— Верно.

Я уже думаю, что сейчас она уберет ладонь с моей груди и можно будет продолжить целоваться, как на лице у нее вдруг появляется странная полуулыбка.

— Хочешь увидеть моего коня?

На мгновение я решаю, что она шутит — или что «конь» на самом деле означает что-то еще, — но выясняется, что нет. У нее на самом деле есть конь — свой собственный конь, с ума сойти! — в конюшне на заднем дворе. Там есть электричество, вода и отопление. Стены выложены узкими желтыми кирпичами, а пол — голубоватыми. По моим меркам, это настоящий дворец. В лошадях я не слишком разбираюсь, хотя Кэти, похоже, считает, что должен. Но я и так вижу, что это великолепное животное — чистокровный рысак — или как там они называются — по имени Субадар («Капитан» на языке хиндустани, если верить Кэти), «носитель шампанского гена», не знаю уж, что это значит. Взгляд его больших темных глаз кажется по-настоящему разумным. На улицу Кэти вывела меня за руку, хотя, когда мы пришли на конюшню, мою руку она отпустила. Я все гадаю, поцелует она меня опять или нет, — о том, чтобы попытаться поцеловать ее самому, я даже не думаю, она ведь богачка, начнет еще кричать. Впрочем, вместо этого она обнимает коня за шею и принимается поглаживать и целовать его так самозабвенно, что мне становится завидно. Она нашептывает ему какие-то ласковые словечки, трется губами о шелковистую золотисто-коричневую шкуру.

— Потрогай нос, такой мягкий, — говорит мне она.