Миланский вокзал - Якопо Де Микелис

* * *

– Ты знаешь, что я до сих пор не привык видеть тебя без «ирокеза»? – Голос Карадонны вывел Меццанотте из задумчивости; он и не заметил, как тот оказался рядом с ним.

– Уже много лет как у меня его нет, – ответил Рикардо, инстинктивно проводя рукой по голове. Когда-то у него была прическа «ирокез» с выкрашенным в рыжий цвет гребнем, оставшимся с тех времен, когда он был басистом «Иктуса», самой старой панк-группы, когда-либо украшавшей миланские андеграундные сцены. Меццанотте избавился от него в тот момент, когда решил стать полицейским, так же как и полностью порвал свои связи с тем миром.

– Это правда, но мы редко виделись после того, как ты поступил в полицию, между курсами подготовки и переводом в Турин. И знаешь, что я тебе скажу? Мне твой «ирокез» нравился, хотя беднягу Альберто тогда чуть удар не хватил.

«Чуть не хватил – это уж точно», – подумал Рикардо. Хотя определенно бывали моменты и похуже. Он не мог не вспомнить последнюю встречу с отцом, за два года до его убийства. Это было его самое болезненное воспоминание – и его самое большое раскаяние. После той ужасной ночи у них больше не было контакта, кроме пары коротких телефонных звонков. Смерть отца навсегда лишила Рикардо возможности примириться с ним.

– Ну, как у тебя дела на железной дороге? – сменил тему Карадонна, нарушив молчание, установившееся между ними.

– Для меня дела обстоят несколько лучше, чем в квестуре, я не могу этого отрицать. Но это точно не убойный отдел.

– Да, я тебя понимаю… Если у тебя крепкие яйца и желудок, то выше убойного прыгать некуда – это высший пилотаж для полицейского. Хотя, скажу тебе честно, отдел по борьбе с ограблениями был моим любимым.

– Почему?

– Больше погонь и перестрелок, – проворчал Карадонна, и они оба разразились смехом.

– О чем это вы тут шушукаетесь? – спросил Вентури, присоединившись к ним.

– Ничего, Дарио. Ты все равно не одобрил бы, – ответил Карадонна, толкнув Меццанотте локтем.

Несколько мгновений все трое молча смотрели на фотографии, затем Вентури произнес:

– Завтра, не так ли?

– Да, завтра утром. Наверное, мне придется дать показания.

– Прямая спина и нос по ветру, Кардо, – вмешался Карадонна. – Возможно, это станет для тебя неожиданностью, учитывая, что многие в квестуре думают о тебе, но, на мой взгляд, тебе нечего стыдиться. Ты выполнил свой долг, и Альберто гордился бы тобой.

– Думаешь? Мне всегда было интересно, как бы он повел себя на моем месте.

– Что именно он сделал бы, мне неизвестно. Твой отец мог быть непредсказуемым. Но в одном я уверен: он не позволил бы им уйти от ответственности. Не так ли, Дарио?

– Ну, Альберто мог бы сам хватать их по одному и отправлять пинками до самого Сан-Витторе, – шутливо заметил Вентури. – Но он был не просто полицейским, а комиссаром Меццанотте, – добавил он уже серьезнее.

Рикардо посмотрел на него.

– Ты думаешь, что я был не прав, обратившись к судье, не так ли? Я должен был сначала поговорить об этом с тобой?

– Да, Кардо, так было бы лучше. К этому вопросу можно было подойти более осторожно и осмотрительно, ограничив ущерб. Но что сделано, то сделано, и не стоит об этом теперь.

– Да, в таких вещах ты мастер, – вмешался Карадонна, обхватив Меццанотте за плечи и по-отечески обняв его. – Но мы – люди действия. Благоразумие и дипломатия – не наша сильная сторона.

– Ты всегда рассуждал больше яйцами, чем мозгами, Томмазо, в этом нет сомнений, – ответил Вентури. – Однако в отношении Кардо я все еще сохраняю некоторую надежду.

Меццанотте расхохотался, что вызвало у них облегчение и благодарность. В этот момент он почувствовал, что находится не на враждебной территории, а в последнее время это случалось с ним не очень часто.

* * *

К тому времени, когда Лаура вышла из Центра помощи, уже наступили сумерки. В темноте, опускавшейся на площадь Луиджи ди Савойя, уличные фонари и фары автомобилей бросали на здания и людей призрачный свет. В тот вечер Лаура сильно задержалась – ее смена давно закончилась, но нужно было очень много всего сделать. В Центре жизнь всегда била ключом – никогда не оставалось свободного времени. Для нее, столько прожившей в добровольной изоляции, отстраненности и бездействии, возможность стать наконец полезной, ощущать себя частью чего-то важного было опьяняющим и захватывающим опытом. Работа придавала ей сил, и Лаура впервые чувствовала себя живой, как никогда прежде. Отношения с матерью перешли в стадию открытой войны, и, даже опоздай она на ужин, ситуация не стала бы хуже.

Прижимая к себе сумку, она шла с опущенной головой по тротуару, тянущемуся вдоль боковой стороны вокзала, направляясь к трамвайной остановке. Два иммигранта с Востока, пившие пиво на ступеньках ворот, открыто разглядывали ее, когда она проходила мимо. Чуть дальше мужчина мочился на заднюю часть припаркованного фургона. Днем здесь все было иначе, и Лаура неохотно призналась себе в том, что с наступлением темноты вокзал становился куда более устрашающим. К тому же она была измотана, и от любой попытки сосредоточиться в висках начинала пульсировать тупая боль. Ей не терпелось принять душ и залезть в постель. Ужин, скорее всего, она уже пропустила.

Лаура ускорила шаг, когда к ней подошел коренастый парень, чтобы попытаться продать ей наркотики, одарив ее гнусной улыбкой. Она почувствовала внезапное ощущение холода, сопровождаемое дрожью, пробежавшей по позвоночнику. Лаура замерла, ее сердце бешено колотилось. Она с трудом дышала, словно воздух вдруг загустел. Нет, нет, только не сейчас… Этого не могло быть; несмотря на усталость, она была начеку, она ни на секунду не ослабляла свою защиту, стеклянный колокол в ее сознании был прочно установлен. И все же посторонние эмоции проникали в нее, не сталкиваясь с препятствиями, вместе с мрачным чувством угнетения. Вернее, набор эмоций. Это была мучительная смесь печали, боли и страха, которая, несмотря ни на что, почти заставила ее плакать. Лаура с недоумением огляделась вокруг, пытаясь найти источник, но он казался одновременно близким и далеким, везде и нигде, как будто эти интенсивные эмоции не были связаны с конкретным человеком, а витали в воздухе как ядовитое облако. Она никогда не испытывала ничего подобного; ей казалось, что ее засасывает в бездну отчаяния и мучений.

Затем Лаура заметила детей. Мальчик и девочка, с виду лет двенадцати и восьми. На нем были короткие шорты