Господин Малоссен - Даниэль Пеннак

– Поскользнулся на банановой кожуре.

– Я подарю тебе шляпу счастливчика на две макушки, дорогой.

Он поднялся и, шатаясь, поплелся в ванную.

Она отправилась за двумя стаканами и ромом, и лимоном, и льдом, и абсентом, и папиросной бумагой, и брикетом гашиша, его «плиточкой шоколадной».

Выйдя весь распаренный из душа, Титюс заявил:

– Нужно это выбросить.

Он указал на свои пропитанные кровью вещи, мертвой тушей сваленные в кучу на паркете.

– Я мигом, и оденемся в шелк, хочешь?

Она придумала, как успокаивать его, накидывая ему на плечи шикарный дорогущий шелковый халат; не то чтобы он был чересчур кокетлив, но эти ткани японских династий умиротворяли его, ее Титюса.

Как раз над ними, в квартире верхнего этажа, Элен, пользуясь тем, что еще не вечер, воскресенье еще не кончилось, а дети на каникулах у бабушки с дедушкой, приводила в чувство Силистри. А не пойти ли нам немного проветриться? Прогулялись бы до площади Бастилии, вместе с Титюсом и Танитой, сходили бы на какой-нибудь из новых шедевров Рене, «Курить» или «Не курить», потом зашли бы перекусить к Надин, в бистро «Анвьерж», как тебе?

– А про что они, эти фильмы?

– Про то, что бы было, если бы я выбрала Титюса, а Танита прибрала бы моего Силистри.

– Танита была бы самой счастливой женщиной на свете, а ты бы слюнявила сейчас косячок. Любопытно посмотреть!

– А как насчет перекусить у Надин?

– Тоже неплохо.

Но зазвонил телефон.

Жервеза.

И вместо фильма получили висельника.

Повесившегося голым перед зеркальным шкафом.

Голое тело в мягком свете ночника.

Жервеза знала его. Она всхлипнула:

– О… Шестьсу.

Миленькое воскресенье.

Титюс и Силистри непременно посочувствовали бы, если б не застыли в немом удивлении. Тело повесившегося было все сплошь в татуировке, от шеи до пят. На талии расположилась кругом деревенька, в которой Жозеф Силистри узнал площадь Празднеств, королевство его детства. От площади разбегались улицы, плотной сетью покрывая торс повесившегося, его спину, руки и ноги; улицы пролегали между группами теперь уже не существующих домов. В то время как Жервеза тихо повторяла: «Шестьсу, Шестьсу», Силистри, не удержавшись, шепотом стал читать названия улиц, воспроизведенные татуировкой: улица Биссон, улица Вилен, улица Пьят, улица де ля Map, улица Рампоно, улица Прессуар и улица Маронит, улица Туртий и улица Баликьяо. Лесенка перехода Жюльен-Лакруа, поднимавшаяся вдоль позвоночника, заканчивалась у шеи в синих разводах перекрестка улицы Пьят, Трансваальской и улицы Анвьерж, в двух шагах от кафе Надин, где Титюс и Силистри должны были бы находиться в настоящий момент, сидя за столом в компании Элен и Таниты.

Здесь рисунок заканчивался, отсеченный следом веревки.

И тут Жозеф Силистри взглянул на лицо повесившегося.

– О господи…

Титюс заметил, как он побледнел.

– Ты его знаешь?

Раздался голос прежнего Силистри:

– Это господин Божё.

Это был голос из прошлого. Тридцать лет прошло.

Да нет же… как же так, папаша Божё!

Господин Божё, к которому Силистри всей семьей прибегали вечером прятаться от отцовских побоев; кабачок папаши Божё, куда Жозеф, сделав уроки, ходил перетирать стаканы; овернец Божё, угольщик с площади Празднеств, который, не обращал внимания на удешевление угля, бесплатно менял сломанные замки и стекла, выбитые папашей Силистри; кабатчик Божё и его последний виноградник, куда Жозеф со своими приятелями прибегал после школы собирать виноград; Божё, который тратил свои сбережения, балуя детишек квартала, но который никогда не улыбался и всегда наказывал им не пускать деньги на ветер: «Берегите ваши барыши, ребятки, в пяти су никогда не насчитаешь шесть…»

– Шестьсу, – шептала Жервеза, – О! Шестьсу… Титюс заметил, что телефонная трубка снята и лежит рядом с аппаратом.

«Не стоило тебе подключать этот свой автоответчик, Жервеза, – подумал он. – Нет ничего хуже, когда хочешь услышать живой голос. Молчание и то больше помогло бы…»

Титюс положил трубку на место.

– Он оставил письмо.

Несколько слов на конверте.

– Это тебе, Жервеза.

Жервеза протянула руку. Вскрыв конверт, она получила все. Целое состояние.

– Люстра, – сказала Жервеза.

Титюс и Силистри переглянулись.

– Снимите подвески.

На самом деле это оказались не подвески, а маленькие столовые солонки, похожие на хрустальные капли. Все почти были заполнены ровно наполовину. Титюс высыпал немного порошка на тыльную сторону ладони.

– Вот дьявол, – сказал он, попробовав смесь на кончик языка.

И, передавая солонку Силистри, добавил:

– Жервеза унаследовала гору кокаина. Жервеза не слушала. Она встала. В придачу ей досталось еще и маленькое зеркальце, которое она опустила в карман. Она стояла у окна и смотрела на зебру, скачущую в ночи, в свете двух боковых фонарей, попирающую копытами последний действующий кинотеатр в квартале. В кармане платья маленькое зеркальце, как холодная лужица, прижималось сквозь ткань к бедру Жервезы. «Что такое вы увидели, Шестьсу?»