Маскарад лжецов - Карен Мейтленд

— Слишком ненадежно. Богатые привыкли не доверять ближним. Они знают: покорства можно добиться либо деньгами, либо запугиванием. Умерший богач уже не может внушать страх; а что, если деньги закончатся или те, кому они заплачены, окажутся нерадивыми? Лучше прихватить свое спасение с собой в гроб, чем зависеть от других. — Под эти слова последняя ряса отправилась в мою котомку.

— Все равно не могу поверить, что богатые купят эти обноски.

— Сам увидишь, мил человек, если, конечно, останешься с нами.

Тревога вновь омрачила его лицо.

— Наригорм сказала, что Зофиил не отдаст меня приставу, — неуверенно выговорил он.

— Она тебе так сказала?

Сигнус нахмурился, пытаясь вспомнить ее слова.

— Не уверен, что именно так, но она говорила со всей убежденностью.

Мне вспомнились руны, перо и ракушка. Читала Наригорм будущее или пыталась его изменить?

Сигнус, закусив губу, озабоченно смотрел на меня, словно ища в моих глазах подтверждение своих чаяний.

— А что? Ты думаешь, она не права?

— Будем надеяться, что права.

Лицо его опечалилось, что заставило меня добавить поспешно:

— Вряд ли тебя еще ищут. Если б искали, в монастыре бы об этом уже прослышали. У людей хватает более важных дел. По нынешним временам просто нет лишних стражников, чтобы прочесывать округу в поисках беглеца.

Лучше ему верить в это, чем изводиться страхом. Если его все-таки схватят, он успеет напереживаться.

— Только не пытайся сбежать. К старому ремеслу ты вернуться не сможешь, по крайней мере, пока не будешь знать точно, что тебя больше не ищут, а бродячая жизнь сейчас очень тяжела. Кончишь тем, что встанешь с протянутой рукой, только нынче не очень-то подают. С нами по крайней мере будешь есть то же, что и мы, а там, кто знает, если будешь хорошо ухаживать за лошадью, может, Зофиил решит, что бесплатный грум ему нужнее награды за твою голову.

Сигнус кивнул.

— Я не убегу, камлот, я честно сказал, что не стану подвергать опасности Аделу и маленькую Наригорм. На мой взгляд, тому, кто причинил зло ребенку, нет прощения, поэтому-то я не мог сделать того ужасного девочке. Будь у меня дочка, я бы обнимал ее крепко-крепко, чтобы она никогда не узнала страха и боли.

Слезы брызнули из его глаз, и он сердито смахнул их рукой.

Мне ли было не понять его чувств! Этот день останется в памяти до смертного часа: я держу на руках своего первенца, вижу всю синеву неба в его глазах, крохотный ротик изумленно открыт, хрупкие малюсенькие пальчики сжимают мой палец; малыш верит, что я смогу защитить его от всего на свете, и я мысленно обещаю себе, что отдам за сына жизнь. Кто мог знать тогда, чего потребует эта клятва, но я никогда о ней не пожалею! Однако Сигнус плакал не об утраченных детях, а о тех, что никогда не родятся. Не только принцессы отказываются выходить замуж за лебедей.

Вдруг он проговорил с жаром:

— Зофиил был прав, когда спросил: «Что проку от одного крыла?» Вот и матушка моя убивалась. Я каждый день видел горе в ее глазах, ту смесь вины и жалости, с которой она смотрела на меня, как на зверюшку, которую по неосторожности покалечила. Думаю, она надеялась, что я появлюсь на свет с двумя руками или двумя крыльями, все равно с чем, но я родился не человеком и не птицей. Вера ее была крепка, но не настолько, чтобы дать мне второе крыло, не настолько, чтобы поверить, что оно вырастет вместо здоровой руки. Потому-то я и ушел.

— Как принц-лебедь в сказке?

— Эту часть я не выдумал. Я ушел, потому что больше не мог видеть ее виноватый взгляд и знать, что причина — я. Ушел, потому что не хотел, чтоб обо мне заботились, как об искалеченной птице.

— Мы уходим как с желанием отыскать что-то, так и с желанием оставить нечто позади, — вырвалось у меня.

— Ты меня понимаешь. — Он взглянул на мою пустую глазницу.

— Да, я знаю, каково читать жалость во взглядах близких. У меня были свои причины для ухода. Теперь мне известно, от чего ты бежал, но хотелось бы знать, что ты ищешь.

— Второе крыло, конечно. По-твоему, мне хочется жить с одним крылом и одной рукой?

— Пусть так, но не лучше ли мечтать о второй руке? С двумя руками ты станешь как все люди.

— Разве две руки составляют человека?

— Разве два крыла составляют птицу?

Он печально улыбнулся.

— С двумя крылами можно взлететь.

Ночь накануне праздника Всех Душ добрые христиане проводят либо в постели, накрывшись с головой одеялом, либо в церкви, под защитой святых заступников и молитвенников Божьих. Ибо говорят, что в эту ночь, меж рассветом и закатом, отворяются двери чистилища: покойники выползают жабами и кошками, совами и летучими мышами, чтобы мучить тех, кто их позабыл.

В моем детстве вечером накануне Дня поминовения на могилах родственников вешали гирлянды, оставляли еду и эль, дабы убедить мертвецов, что их помнят. Увы, покойников не так просто обмануть: они все равно вползали в дома, царапались в двери, стучали в ставни. Мы, дети, забивались вместе в постель, уверяя друг друга, что ни капельки не боимся, и тихо дрожали под одеялом, ловя каждый шорох и завывание, радуясь тому, что можно прижаться к теплым живым братьям и сестрам. Однако взрослым не спрятаться от своих призраков, поэтому мы, как прочие постояльцы монастыря, вышли в холодную ночь, чтобы вместе с монахами помолиться в церкви об упокоении близких — наших, их и о тех, кого уже некому помянуть.

Convertere anima mea in requiem tuam... Обратися, душе моя, в покой...

Рядом со мной Родриго вздохнул и перекрестился, повторяя слова вместе с монахами; привычное течение службы умиротворяло его, как собаку — тепло домашнего очага. Острый нос Сигнуса черным силуэтом вырисовывался в свете свечей; юноша смотрел в пол, словно боялся встретиться взглядом с кем-нибудь из живых или мертвых. Адела, положив руку на плечо Наригорм, смотрела то на нее, то на Осмонда, словно все трое уже одна семья. Интересно, возьмут ли они девочку с собой, когда отыщут, где жить? Оба полюбили ее если не как дочь, то как племянницу, но что будет после рождения ребенка? Вряд ли Наригорм легко смирится с тем, что ее потеснили в их сердцах.

Зофиил, прямой, как палка, смотрел прямо перед собой. Трудно было сказать, молится он или нет. И если молится, то о ком? О жене? О ребенке? Никто ни разу не спросил, была ли у него семья. Не верилось, что он мог так долго быть вежливым с женщиной, чтобы попросить ее руки, но, возможно, в юности он был иным человеком, добрым и мягким, способным на проявление чувств. Что, если именно неверная жена ожесточила его против всего слабого пола? Кто знает. Мысль о женщинах заставила меня обратить внимание, что Плезанс в церкви нет. Странно, она производила впечатление женщины набожной. А вот отсутствие Жофре, напротив, нисколько меня не удивило.