Сплошной разврат - Анна Малышева

Они окинули меня скептическими взглядами:

— Вас это вряд ли касается, на идеи сразу не сажают.

На этой жизнеутверждающей ноте девушки погасили бычки и удалились, томно покачивая своими длинными худыми телами.

Вскоре в курилке появились двое мужчин — высокий толстый и маленький худой. Я исполнила тот же жалостливый номер с потерей бумажки и с папой-благодетелем.

— А папе позвонить нельзя? — спросил толстый.

— Папа на переговорах и выключил мобильный, — пояснила я.

— Боюсь, методом тыка у нас ничего не получится, — усомнился маленький. — У нас четырнадцать отделов, восемь групп и два сектора. Поди угадай.

— А с гуманитарным образованием… — подсказала я.

— Голубушка, у нас здесь физиков-теоретиков сроду не водилось, — хмыкнул худой. — Хотите, спросим у Марины, секретарши нашего президента. Если на вас уже есть приказ, то она знает. Пойдемте, я вас провожу.

— Приказа не должно быть, — ныла я по дороге к Марине. — Без собеседования, не видя человека, вряд ли…

Приемная Трошкина находилась на втором этаже, по центру. Там оказался еще один пропускной пункт с охранником, и, только миновав его, мы смогли приблизиться к Марине.

— Вот, нашли девушку внизу, — сообщил худой. — Глянь, Маришек, нигде она не числится? Говорит, что ее берут к нам на работу.

Марина окинула меня ледяным взглядом, выдержала солидную паузу, во время которой у меня внутри все сжалось, и наконец неприязненно спросила:

— Как ваша фамилия?

— Митина.

И тут произошло нечто удивительное. Марина перестала быть собой, а превратилась в нечто очень странное. Точнее, с ней случился форменный припадок. Она вскочила, прижала руки к груди, расцвела так, что улыбка существенно вылезла за пределы ее лица, и во весь голос запричитала:

— Александра Дмитриевна? Боже мой, как приятно! Я вот именно такой, да, именно такой вас себе и представляла. Присаживайтесь, пожалуйста, присаживайтесь. Вам здесь удобно будет? Не хотите ли чаю, кофе? Да как же так, как же вы нас не нашли?

Худой мужик с нескрываемым изумлением наблюдал за Марининым буйством, а она продолжала водить вокруг меня хороводы, охать, ахать и умиляться. Я тоже пришла в замешательство — даже родная мама мне так никогда не радовалась.

— Пал Семеныч, — не отрывая от меня влюбленного взгляда и не переставая улыбаться, процедила Марина, — шли бы вы к себе.

Мужик исчез, а я, чтобы хоть как-то отвлечь Марину от любования мной, попросила кофе.

— Надо же, — восторженно пела Марина, заваривая кофе. — Вы с Александром Дмитриевичем — полные тезки. И имена, и отчества у вас одинаковые.

— Жаль, фамилии разные, — зачем-то брякнула я.

— Да, — прочувствованно согласилась Марина. — Очень-очень жаль.

В приемную ворвался молодой человек и, опасливо косясь на меня, затарахтел:

— Мариш, найди Дмитрича. Нужно срочно проплатить патриотическую линию, если мы хотим по две программы в неделю. Ребятам нужно дать немного вперед, а то все может слететь.

— Он уже едет, — ласково сказала Марина, подталкивая молодого человека к двери. — Полчаса ничего не решат, иди, Петя, иди. Я позвоню.

— Марина, могу ли я обратиться к вам с еще одной просьбой? — подобострастно пропищала я.

— Все что угодно! — заверила она. — Все что вы захотите.

Любой другой на моем месте не растерялся бы и попросил бы что-нибудь нужное. Но я, стремясь произвести хорошее впечатление, попросила всего лишь буклеты или проспекты о деятельности фонда. Марина выложила на столик перед мной стопку брошюр и красочных альбомов. Так как я с нездоровым вниманием погрузилась в предоставленную мне печатную продукцию, Марина на время перестала доставать меня своей опекой и занялась текущими делами. У нее то и дело звонили телефоны, в приемную заглядывали люди, она сама время от времени звонила и то назначала, то отменяла, то переносила какие-то встречи. Я внимательно прислушивалась, добросовестно записывала имена в блокнот и незаметно косилась на тех, кто забегал в приемную.

— Вы можете не выписывать ничего из проспектов, — посоветовала мне Марина, заметив, что я что-то пишу. — Возьмите их себе.

— Спасибо, но мне так удобнее.

За час сидения в приемной деятельность фонда «Наша демократия» стала мне ближе и понятней. Нет, не все слова из птичьего языка здешних обитателей я смогла перевести на русский, но общий смысл происходящего начал проясняться. А тут и Трошкин появился.

Я сидела в углу за дверью, и сначала он меня не заметил.

— Солнце, — обратился он к Марине на ходу. — Мне воды, кофе и график на завтра. И тезисы двух ближайших эфиров.

Марина сделала ему большие глаза и тут же скосила их в угол на меня.

— Сашенька! — С делового тона Трошкин лихо перескочил на мягчайше-сладостный. — Уже работаете? Нет, нет и нет. Прошу ко мне.

Он, широко растопырив руки, подошел ко мне, обнял за плечи, окатив меня волной модного аромата подгнившей дыни, поцеловал в щеку. Действительно, к чему лишние церемонии? В конце концов, мы знакомы уже три дня и можем считаться старыми друзьями.

Перед дверью его кабинета я почему-то оглянулась. Марина смотрела мне в затылок тем же ледяным взглядом, с которого началось наше знакомство.

Я поежилась и быстро опустила глаза, а когда рискнула посмотреть на Марину опять, она уже ласково улыбалась. «А этой-то что я сделала? — с тоской подумала я. — Или… когда босс называет свою секретаршу «Солнцем» — что это означает?»

Ответ мне предстояло узнать гораздо позже.

Я опускаю разглагольствования Трошкина о фонде, тем более что ни слова правды в его повествовании не было. Гораздо интереснее оказался разговор о недавних печальных событиях в пансионате «Роща». Рассудив здраво, я пришла к выводу, что ничего подозрительного в моем интересе к убийству Григорчук он усмотреть не сможет, скорее наоборот. Пережив столь серьезный стресс и оказавшись в числе подозреваемых, я просто не могу не думать о происшедшем. И на втором часу нашей беседы, мое участие в которой ограничивалось четырьмя словами: «Да», «Хорошо», «Конечно» и «Несомненно», да и те я вставляла лишь изредка, так вот, на втором часу беседы Трошкин решил все-таки выпить кофе и съесть бублик, что дало мне возможность вклиниться:

— Завтра я, к сожалению, прийти не смогу, — сообщила я скорбно. — Меня вызывают на Петровку.

— Господи, какой же я идиот. — Трошкин смачно хлопнул себя ладонью по лбу. — Я же, когда ехал сюда, собирался начать с чего? С того, чтобы предложить вам своего адвоката. Очень хороший адвокат, поверьте, Сашенька, входит в десятку лучших в России.

— Вы полагаете, мое положение так серьезно? — Я испуганно вжалась в кресло.

— Нет, боже мой, конечно, нет. Но у меня есть железное правило — ни в милицию, ни в прокуратуру без адвоката не ходить. Себе дороже. А уж вам… Я представляю, как непривычно такой милой нежной девушке беседовать с тамошними мужланами. Поверьте мне, удовольствие сомнительное.