Патрик Кензи - Деннис Лихэйн

под потолком, вяло и без радости ухмыльнулся. — Где-то за шесть недель до аварии Дэвид аннулировал нашу страховку. Не на оборудование, только на персонал, в том числе и на себя. Нам как раз надо было платить квартальный взнос, а он вместо этого ее аннулировал. Я был уверен, что это временный ход, что он просто решил потратить деньги на что-то еще, может, вложить их в покупку «Стэдикама».

— С деньгами настолько туго было?

— О да. У меня самого почти ни гроша, и папаша мой в ближайшее время точно не расщедрится. Нам сейчас много кто должен, и, как только они заплатят, все будет нормально, но последние несколько месяцев приходилось крутиться. Так что я понимаю, почему Дэвид так поступил. Я не понимаю, почему он мне об этом не сказал и почему эти деньги так и остались лежать на банковском счете.

— Они все еще там?

Он кивнул:

— Были там, когда его сбила машина. Я оплатил ими страховку, а остальное потратил на первый взнос за «Стэдикам». Я его в кредит приобрел.

— Но вы уверены, что именно Дэвид связывался со страховым агентством?

Пару минут он, похоже, раздумывал — то ли вышвырнуть меня из офиса, то ли рассказать все как есть. Наконец выбрал второй вариант, что меня порадовало, — не уверен, что смог бы и дальше мириться с собой, если бы меня выкинули на улицу ребята, которые за свою жизнь «Звездные войны» смотрели чаще, чем занимались сексом.

Он оглянулся, чтобы убедиться — на нас никто не обращает никакого внимания, а затем маленьким ключиком открыл нижний ящик стола. Порывшись в нем пару секунд, извлек лист бумаги и протянул мне.

Листок оказался копией письма, отправленного Дэвидом Веттерау в страховую компанию. В нем говорилось, что финансовый директор компании «Происшествие на Саут-стрит» Веттерау желает аннулировать страховые медицинские полисы всех сотрудников фирмы, включая его самого. Внизу стояла подпись Дэвида.

Рэй Дюпюи сказал:

— Страховщики прислали это мне, когда я попытался от имени Дэвида добиться от них выплат по страховке. Я от них ни цента не получил. Кое-что наскреб сам, что-то Карен подкинула, но потом у нее деньги кончились, а счета все шли и шли. Родственников у Дэвида нет, так что в конце концов его, наверное, оставят на попечительстве государства. Мы с Карен больше всего боялись, что его запихнут в какую-нибудь убогую больничку и бросят там умирать, поэтому из кожи вон лезли, чтобы обеспечить ему первоклассное лечение. Но вдвоем нам это оказалось не по силам.

— Вы хорошо знали Карен?

Он несколько раз кивнул:

— Да, очень хорошо.

— И как она вам?

— Она из тех, с кем главный герой оказывается в конце фильма. Понимаете, о чем я? Не сексбомба, от которой в итоге одни проблемы, а хорошая девочка. Которая, если героя отправляют на фронт, не бросает его, черкнув письмишко. Которая всегда рядом. Главное, чтобы герою хватило ума это разглядеть. Вроде как Барбара Бел Геддес в «Головокружении». Если бы Джимми Стюарту достало мозгов не обращать внимания на ее очки.

— Ага.

— Вообще, их роман выглядел довольно странно.

— В каком смысле?

— Ну, таких женщин в жизни не бывает. Только в кино.

— Хотите сказать, она притворялась?

— Нет. Просто я никогда не был уверен, понимает ли сама Карен, кто она такая. Как будто она слишком упорно работала над собой, чтобы стать идеальной женщиной, а в результате утратила собственную личность.

— А после несчастного случая с Дэвидом?

Он пожал плечами:

— Поначалу она держалась, а потом будто трещину дала. Зрелище ужасное, ей-богу. Когда она сюда заходила, меня так и подмывало спросить у нее документы — просто чтобы убедиться, что это один и тот же человек. Не то пьяная, не то под кайфом. В полном раздрае. Знаете, как говорят? Если вся твоя жизнь — как фильм, то что с тобой будет, когда кино кончится?

Я промолчал.

— Тут ситуация как с детьми-актерами, — продолжил он. — Они снимаются столько, сколько могут, но воевать против гормонов и взросления бессмысленно. И вот в один прекрасный день они просыпаются, и выясняется, что они уже больше не дети и не кинозвезды и ролей для них нет. И они тонут.

— А Карен?

На секунду на глаза его навернулись слезы, и он резко, громко выдохнул.

— Господи, у меня из-за нее сердце кровью обливалось. У всех нас. Она жила ради Дэвида. И каждый, кто их видел хотя бы пару секунд, сказал бы то же самое. А когда Дэвида сбила машина, она умерла. Просто телу для этого потребовалось еще четыре месяца.

Какое-то время мы сидели в тишине, а затем я протянул ему письмо Дэвида в страховую компанию. Он машинально взял его и уставился на листок.

Наконец на его лице появилась горькая улыбка.

— «Ф» нет, — сказал он и покачал головой.

— То есть?

Он перевернул письмо, чтобы я мог увидеть текст.

— Второе имя Дэвида было Филип. Когда мы организовали бизнес, он ни с того ни с сего начал посередине, после «Дэвида», но перед фамилией, ставить заглавную букву «Ф». Только на документах и чеках, больше нигде. Я еще над ним прикалывался, говорил, что «Ф» означает «Фуфлыжник».

Я взглянул на подпись:

— А тут «Ф» нету.

Он кивнул, затем бросил листок в ящик стола:

— Наверное, в тот день ему фуфло гнать не особенно хотелось.

— Рэй.

— Да?

— Можно мне сделать копию этого письма и какого-нибудь документа, где есть подпись с буквой «Ф»?

Он пожал плечами:

— Да, конечно.

Еще немного порылся в ящике стола и нашел какую-то записку Дэвида с широким, размашистым «Ф».

Рэй проследовал к замызганному ксероксу и поместил письмо под крышку. Я шел за ним.

— Что-то в голову пришло? — спросил он.

— Я пока и сам не уверен.

Он извлек копию письма из поддона и протянул мне.

— Это просто буква, мистер Кензи.

Оригинал записки он также отдал мне.

Я кивнул:

— А есть какой-нибудь документ с вашей подписью?

— Разумеется.

Он провел меня обратно к столу и достал подписанную им записку.

— Знаете, в чем весь фокус при подделке подписей? — спросил я, переворачивая записку.

— В твердой руке?

Я покачал головой:

— В гештальте.

— Гештальте?

— Подпись надо воспринимать как единое целое, как рисунок, а не как набор отдельных букв.

Взяв ручку, я аккуратно скопировал его перевернутую подпись.

Закончив, снова перевернул листок и показал ему, что получилось.

Он посмотрел, удивленно открыл рот и поднял брови:

— Неплохо. Очень даже.

— И это первая попытка, Рэй. Представьте,