Убийство в Пражском экспрессе - Иван Любенко

Судебный следователь Бараевский с трудом разомкнул веки. Постепенно стало возвращаться сознание. В зарешечённое окно пробивался лунный свет. Тело трясло мелкой дрожью так, будто к нему подключили электрический ток. Холод, казалось, проник даже под кожу. Солома на цементном полу только сглаживала выщерблины, но не грела.

События последних дней возвращались черно-белыми кадрами немого кино: тифозная палата в лазарете, крики, что в город входят красные, беготня по коридору, жар, кошмарный сон, какой-то комиссар в кожанке и с красной лентой на папахе, удар прикладом, телега, угол Николаевского проспекта и Архиерейской улицы. «Да, — он поднял глаза, — это мой 2-й участок. Очевидно, я в подвале аптеки Байгера. Чекисты ещё до прихода Шкуро сделали из неё комендатуру и пыточную для допросов. И эти большевики, вновь занявшие город, видимо, решили ничего не менять». Артемий осмотрелся, в углу копошился какой-то человек.

— Эй, послушайте, вы кто? — просипел следователь.

Тёмное пятно выросло и превратилось в человека.

— Вижу, Артемий Сергеевич, вы пришли в себя. Это плохо. Теперь вас точно расстреляют. Возможно, не сразу. Сначала допросят, вынут все жилы, а потом расстреляют. Или повесят. Меня обещали повесить. Вешают утром в городской тюрьме, а расстреливают в полдень на Холодном роднике или за Алафузовским садом.

— Простите, я не узнаю вас. Голос знакомый, а не узнаю.

— Не мудрено, господин судебный следователь, не мудрено. Они разбили мне лицо, шевелить губами и то больно. — Он вздохнул и представился: — председатель Окружного Суда действительный статский советник Ганнот.

— Владимир Филиппович, вы?

— Я, дорогой мой, я.

Артемий слегка приподнялся и опёрся спиной о стену. Судья умостился рядом на краешке стенного выступа.

— А почему вы не эвакуировались?

— Супружница моя, Ирочка, и две дочери (Анечка гимназию скоро закончит, а младшенькой Злате восьмой годок пошёл) так же, как и вы, сыпняком^[32] занедужили. Разве я их брошу?

— Да, ситуация.

— Не приведи Господь, — отмахнулся судья.

— Как-то быстро город сдали, не находите?

— Быстро не то слово. А что было делать? Таманская армия. Пятьдесят тысяч оборванцев. Хуже саранчи. Разве остановишь? Знаете ли, позавчера я встретил губернатора Глазенапа, выходящим из гостиницы «Россия», что напротив Окружного суда. Показываю ему на вереницу людей, бредущих по Александровской: лазаретные больные в халатах, уставшие пехотинцы, беженцы… Идут точно нищие калеки во время Крестного хода. Я и спрашиваю: «Что случилось, господин полковник?» А он мне: «Срочная эвакуация. Красные близко». «Позвольте, — напоминаю ему, — ещё вчера вы утверждали, что мы город не сдадим. Так отчего же бежим?». Он улыбнулся: «Оперативная обстановка на фронте меняется ежедневно. Вчера было одна, сегодня — другая». Я не успокаиваюсь: «А как же быть с судом, с чиновниками, с делами?». «Эвакуируйте». Я возмутился: «Это же решительно невозможно! Не успеем!». Он отвечает: «Ну так бросьте бумаги. А люди пусть спасаются. Оставаться нельзя ни в коем случае. Большевики, зайдя в город, первым делом расправляются с полицией, следователями и судьями». «Спасибо, говорю, Пётр Владимирович, утешили». — Полковник пожал плечами, сел в автомобиль и укатил.