Дверь. Альбом - Мэри Робертс Райнхарт

— А что вы здесь делаете в это время?

— Я не могла заснуть, — объяснила Мэри Мартин, — и все вспоминала тот букет из орхидей и ландышей. Карточку, которая была в ней, по ошибке выбросили в мусор.

Она деловито вывернула на расстеленную бумагу содержимое следующего бачка — обычный результат прожитого дня: треснувшая чашка, куски бечевки, старые конверты, мелкий выметенный мусор. Ее пальцы погрузились в неприятно выглядевшую кучу и внезапно что-то из нее выхватили.

— Ну вот, — довольно заявила она, — теперь я могу спокойно заснуть.

Не знаю, почему, но мне показалось, что она играет спектакль. Может быть, причиной было открытое окно, через которое на нее летели капли дождя, может быть, ее уверенность в том, что она ищет именно там, где надо. А может быть, ее вид, которым она хотела показать, что ей нравится сидеть во всем этом мусоре и заодно мочить один из своих любимых щегольских халатов.

— Почему вы не закроете окно, Мэри?

Она встала и поплотнее запахнула халат.

— Сейчас закрою. Хотя здесь это неважно. — И тут, повернувшись ко мне спиной, а лицом к дождю, она отпустила халат, который сразу раздуло ветром. Я увидела, что, опуская раму одной рукой, она другой выбросила что-то наружу.

Я заметила еще кое-что. На бумаге на полу не было ни одного осколка стекла. Если она, как я сразу подумала, их все выбросила, то дождь смоет с них все следы. Так что осколков, можно сказать, уже не было.

Но лежа потом в постели, я не переставала удивляться. Значит, эта непроницаемая девушка, которая так же, как и я, не могла заснуть, пришла к такому же выводу и решила сделать то же самое? Или здесь сработал какой-то более зловещий фактор, какая-то другая информация, которая была у нее, но не у меня? И тут я вспомнила ту сцену у меня в доме, непонятный плач отчаявшейся женщины.

— Это все ерунда, — всхлипывая, объяснила она тогда. — Просто у меня сегодня разыгрались нервы. Со мной это иногда бывает.

На следующий день, рано утром, я совершила экскурсию вокруг всего здания, правда довольно безуспешную. Дождь все еще шел. Во дворе дома, прямо под тем окном, из которого прошлой ночью что-то выбросила Мэри, можно было разглядеть мельчайшие кусочки стекла. Но подбирать их не имело смысла. Да и вряд ли можно было ожидать иного после падения с двенадцатого этажа.

Дик Картер приехал во вторник. Я и не знала, что он здесь, пока не увидела его с Джуди. Я случайно вошла в библиотеку и сразу поняла, что между ними что-то произошло. Он, отвернувшись, смотрел в окно, а она свернулась клубочком в кресле.

— Не знаю, в чем здесь разница, — произнесла она.

— Неужели? А я знаю.

Во всяком случае, именно Дик первым намекнул мне, что подозрения по поводу смерти Говарда есть не только у меня. Джуди почти сразу же ушла, а юноша задержался. Он чувствовал себя неловко, но был настроен весьма решительно.

— Ну и что вы обо всем этом думаете? — спросил он меня.

— А вы?

— Не знаю. Может быть, Блейк ему что-нибудь рассказал, и он умер от шока? Но это же не убийство. Если это вообще был Блейк.

— Но ради Бога, Дик! Неужели вы считаете, что в доме был кто-то другой?

— Нет, давайте подумаем. Блейк болен или говорит, что болен. Но он вдруг приезжает сюда глухой ночью, причем сам ведет машину, а это ведь больше девяноста миль. Здесь встречается с мистером Сомерсом и возвращается обратно, наверное, не раньше, чем к рассвету. Хорошая прогулка для больного! И эта секретность! Зачем? Если бы он захотел приехать, то мог бы просто сесть в поезд. Полиция все равно не могла ему помешать — нет оснований. Взял бы чемодан и приехал. Или нанял санитарную машину. Он же приедет на похороны, да?

Я села — вдруг задрожали колени. Дик взглянул на часы.

— Когда приходит на работу ночной сторож?

— Понятия не имею.

— Вот с ним надо поговорить.

Тут я решила рассказать ему и о Мэри, и о стакане. Слушал он внимательно, но когда я объяснила, что она действительно нашла карточку и я не уверена, что она ничего не выбросила в окно, он только отмахнулся.

— Подождите. Надо разобраться, есть третье преступление или нет. Во-вторых, кому надо убивать человека, которому и так осталось жить всего несколько месяцев? Но пусть так. Пусть даже в стакане был яд. Что-нибудь быстродействующее, типа цианистого калия. Все равно сначала придется признать, что Говард, когда пил виски, разговаривал с человеком, которого знал и которому доверял. Он ничего не опасался, просто выпил виски. Но тут же надо признать и другое: Мэри Мартин знала, что Говарда убьют, и знала, как это сделают. И она предупреждает Джуди, чтобы его не оставляли ночью одного. Не она же это сделала?

— Не знаю, — ответила я в растерянности.

— Как я понимаю, шансов на вскрытие нет?

— Если ничего не говорить миссис Сомерс, то нет. Если сказать — тоже нет. Ведь замешан ее брат.

Мы, конечно, ничего этого Джуди не сказали. День прошел достаточно спокойно. Все так же приходили и уходили люди, приносили цветы, Мэри Мартин все так же церемонно ходила по комнатам и вела свои аккуратные записи.

Ближе к вечеру она попросила разрешения пойти переночевать к себе домой, и я ее отпустила. Но она осталась к обеду и ушла только в девять, а в девять пятнадцать мне позвонил Дик.

— Послушайте, — сказал он, — я тут рядом в аптеке и хочу, чтобы вы знали: в том, о чем мы говорили сегодня, что-то есть.

— Что же?

— По поводу этой дамы. Вы понимаете, о ком я?

— Да.

— Так вот. Она расспрашивала ночного сторожа. Любопытно, да? Я и подумал, что надо вам сказать, чтобы вы могли проследить, как и что.

Он повесил трубку, предоставив делать выводы мне самой.

Я помню, что в тот вечер в доме был адвокат Говарда Алекс Дэвис. Он удобно устроился в библиотеке в кресле с бокалом старого портвейна. Наверное, именно сочетание хорошего вина и не менее хорошего обеда сделало его необычно разговорчивым. Алекс Дэвид был толстяком с маленькими черными и очень острыми глазками на широком лице.

— Вероятно, вы знаете, — заявил он, — что наследство большое. Даже больше, чем думают. Бедный Говард не афишировал своих дел.

— Завещание, полагаю, осталось?

— Да.