80 сигарет - Генри Сирил

Село, в котором жила официантка, находилось в получасе ходьбы от гостиницы. Но можно было дойти и быстрее, через пролесок, выходящий к небольшому кладбищу, а от него уже рукой подать до самого села. Обычно женщина старалась не ходить этой дорогой, как-то страшновато, но сегодня – особый случай. Сегодня ей не терпелось оказаться дома как можно скорее.

Прохлада раннего утра отрезвляла Токаря. И если сначала, когда он только вышел из бара с Ритой в обнимку, он был полон желания и решимости завалить ее в койку, то теперь, шагая неизвестно куда, через лес, в какую-то деревню, в гости к этой Марго, он проклинал все на свете. Шесть утра! Похмелье и усталость навалились на него разом. Во рту пересохло. Хотелось спать. В одной футболке было зябко. Болела голова. Одним словом, наступило то состояние, когда измотанный гулянкой организм больше не в силах был веселиться, и все мысли были только о кровати и мягкой подушке.

Марго что-то щебетала, рассказывала о своей работе, о том, какие порой попадаются жлобы-посетители – ни копейки на чай, – но Токарь ее не слушал. Он остановился посреди опушки, закурил и, сделав пару затяжек, с отвращением выбросил сигарету.

– Ты что остановился?

– Ничего.

Он собрался идти назад, в свой номер, где была его Нина.

– Я пошел.

– Как? – растерялась женщина. – Мы почти дошли.

Ей не хотелось, чтобы он ушел. Она так истосковалась по мужчине! Более или менее симпатичные мужики давно не обращали на нее внимания, а всех прочих, кто совсем уж рожей не вышел, Рита сама отшивала, по старой памяти.

– Раздевайся, – вдруг сказал Токарь.

Женщина зарделась.

– Прям тут? Котенок, я тоже тебя очень хочу, но потерпи пару минут, за тем поворотом…

– Сними свою чертову водолазку.

– Да холодно ведь, – сказала она, стягивая водолазку через голову. – Ну, иди ко мне.

Рита потянулась к нему для поцелуя, но Токарь отвел от нее голову.

– Снимай джинсы. Я хочу увидеть твою задницу.

– М, хочешь увидеть мою задницу?

Она провела руками по бедрам. Расстегнула ремень. Через босоножки стащила джинсы.

– Ну как? Теперь ты.

Женщина стояла перед ним в одних трусиках и босоножках. Бледная кожа. На дряблых боках растяжки. Вислая грудь, с торчащими колом от возбуждения и холода, сосками.

Токарь брезгливо поморщился.

Нужно отметить, что фигура этой женщины была вовсе не безобразна: ее ноги достаточно стройны, чтобы их можно было без стеснения облачать в узкие джинсы. Грудь, хоть и утратила прежнюю форму, но все еще смотрелась неплохо. Округлые ягодицы. Широкие бедра. Она походила на постаревшую порноактрису, сохранившую налет былой сексуальности. Еще совсем недавно Токарь бы поимел ее с огромным наслаждением. В этом лесу или еще раньше, в туалете гостиничного бара, уперев головой в сливной бачок унитаза. Теперь же у него была Нина. Он невольно сравнивал официантку с ней. И от этого сравнения Рита превратилась в его глазах в отвратительного уродца, в бледное подобие женской красоты. Он понял, что его не просто не заводит вид ее обнаженного тела. Его воротило.

– Одевайся и проваливай, – сказал Токарь холодно.

Он ушел прежде, чем официантка начала плакать.

Глава 27

Вернувшись в номер, Токарь аккуратно прикрыл за собой дверь. Нина спала на животе, скинув одеяло на пол. Комнату заливал свет утреннего солнца. Ее выстиранная одежда висела на раскладной сушилке, вмонтированной в шкаф. Как только Токарь щелкнул замком, девушка приоткрыла глаза, подтянула на себя одеяло до спины и снова погрузилась в сон. Токарь успел увидеть ее обнаженные ягодицы, истерзанные до крови, до бордово-красных гематом. Он скривился, как от зубной боли.

«Бедная моя девочка».

Подошел, стараясь не шуметь, к кровати. Присел на самый краешек. Поглаживая волосы Нины, долго смотрел, как она спала, потом лег рядом, обнял и забылся похмельным болезненным сном.

* * *

Я стал рабом через неделю после того, как попал сюда. И все семь дней я упорно шел к этому сам, не подозревая о надвигающейся трагедии.

Не вникая в примитивную философию местных законов, я спорил с каждым встречным-поперечным, указывая, по тупости своей, на убогость их убеждений. Тогда – в самом начале – я еще имел право повышать голос. И я повышал. В ту пору моим самым частым восклицанием было «ну что за бред!» Ужасающие по своей абсурдности открытия ожидали меня на каждом шагу. В каждой фразе моих сокамерников. Среди прочего, например, я узнал, что глагол «трахать» – это одно, а «трахаться» – это совершенно другое. «Мужики трахают, – снисходительно объяснили мне, – а бабы трахаются». «А мужчины не трахаются, что ли?» – чесал я затылок. «Трахаются, – кивали мне и добавляли: – Если они пидорасы». «Что за бред», – выдыхал я в сотый раз и зарывался с головой под одеяло, чтобы тихо пропеть реквием по очередному семантическому выкидышу.

Камера – это всего одна комната около восемнадцати метров. Бывают и больше или, наоборот, совсем крохотные. Но все их объединяет одно: открытая «долина». Поэтично звучит, не находите? «Долиной» называют туалет. А открытая она, потому что находится тут же, в камере, в углу, рядом с выходом, и отгорожена «долина» всего одной бетонной перегородкой метровой высоты, так называемой «скалой». Никаких дверей такой туалет не имеет, и поэтому зэки вешают большое банное полотенце или простынь между скалой и несущей стеной камеры, чтобы хоть как-то отделить «долину» от жилой площади. Ну, не в этом дело. Вся соль тут вот в чем.

Идя в туалет по-большому, вы обязаны предупредить об этом всех остальных. «Не ешьте!» – должны вы громко выкрикнуть. Если вы этого не сделаете, вам набьют морду, потому что по вашей милости кто-нибудь запросто мог «забобриться», то есть слопать скудную, и без того отвратительную, тюремную еду в то время, как вы опорожнялись. Допустим, это справедливо – получить по зубам, если перед походом на «долину» забыть сказать «не ешьте». Ну в самом деле, кому было бы приятно обедать, когда в метре от него, отгородившись всего лишь полотенцем, кто-то справляет большую нужду? Но даже если вам на это наплевать, если вы не из брезгливых, вы все равно должны немедленно прекратить жевать, услышав команду «не кушайте». В противном случае вас заставят сожрать кусок мыла – пройти своего рода ритуал очищения. И вот этого я не учел. Я просто не знал. Меня никто не предупредил. Потому что я был всем противен. Мои новые «друзья» только и ждали, когда я оступлюсь, чтобы можно было вдоволь поржать надо мной. А сам я