Компания дьявола - Дэвид Лисс

У миссис Эллершо были такие светлые волосы, что казались почти белыми, фарфоровая кожа и удивительно яркие и живые серые глаза. Она пожала мою руку, сделала реверанс и сказала, что рада меня видеть, хотя я понимал, что это не так. Не требовалось выдающейся проницательности, чтобы понять: она недовольна моим присутствием.

Эллершо, видимо, забыл, что уже представлял меня Форестеру, а Форестер ничем не выдал, что мы встречались. Он тоже представил меня своей жене, но если мистеру Эллершо повезло с женой, о мистере Форестере этого нельзя было сказать. Хотя он был сравнительно молод и имел приятную наружность, его жена была намного его старше, фактически старухой. Кожа у нее была грубой и жесткой, зубы — желтыми и обломанными, тусклые карие глаза ввалились. Однако, в отличие от миссис Эллершо, миссис Форестер была в хорошем расположении духа. Она сказала, что рада меня видеть, и я ей поверил.

Затем я был представлен мистеру Турмонду и его супруге. Член парламента был намного старше, чем Эллершо, ему было, вероятно, лет семьдесят. Он был слаб и неловок в движениях. Ходил, опираясь на трость. У него дрожали руки, когда мы обменивались рукопожатием. Однако при этом он сохранял острый ум. Говорил он с легкостью и умно, и из всех присутствующих вызвал у меня наибольшую приязнь. Его супруга, пожилая дама, одетая целиком в шерстяные ткани, добродушно улыбалась, но говорила мало.

Поскольку званый ужин в Британии возможен только при равном числе мужчин и женщин, в пару мне была приглашена четвертая дама. Для этой цели мистер Эллершо пригласил свою сестру, пожилую особу, которая не преминула сообщить, что ей пришлось отказаться от билетов в оперу, чтобы присутствовать на ужине, и это не вызывало у нее большой радости.

Не стану утомлять читателя описанием самого ужина. Достаточно того, что мне пришлось его вынести, и поэтому у меня нет ни малейшего желания ни воскрешать его в памяти, ни вызывать у читателя чувство жалости ко мне. Как это принято, за столом в основном говорили о театре и других популярных развлечениях. Я хотел высказаться по этому поводу, но заметил, что всякий раз, когда я открывал рот, мистер Эллершо делал такое страшное лицо, что я предпочел отмалчиваться.

— Ешьте спокойно, — громко сказал мне Эллершо, выпив изрядно вина. — Я велел кухарке исключить свинину. Знаете ли, Уивер — еврей, — сообщил он остальным.

— Осмелюсь сказать, это нам известно, — сказал мистер Турмонд, шерстяной лоббист, — поскольку вы неоднократно сообщали нам об этом факте. Безусловно, евреи составляют меньшинство на нашем острове, и все же полагаю, они не такая уж редкость, чтобы привлекать подобное внимание.

— Но это же поразительно. Моя жена считает, что евреям не место за нашим столом. Правда, дорогая?

Я хотел сказать что-нибудь и перевести разговор на менее неловкую тему. Однако мистер Турмонд решил, что должен меня спасти.

— Скажите, мистер Эллершо, — произнес он громко, намереваясь сгладить неловкость от замечаний Эллершо, — а где ваша очаровательная дочь?

Миссис Эллершо стала пунцовой, а мистер Эллершо принялся сконфуженно кашлять в кулак.

— Гм. Видите ли, она не моя дочь. Я получил Бриджит в придачу к миссис Эллершо после заключения брака. Выгодная сделка, я считаю. Но девушки сейчас здесь нет.

Он явно недоговаривал и не собирался ничего объяснять. Турмонд был в отчаянии, что затронул столь деликатную тему. Он попытался разрядить обстановку, но лишь усугубил неловкость. К счастью, его жена принялась восхвалять поданного фазана, и напряжение в конце концов спало.

Когда ужин закончился и дамы удалились в другую комнату, я понял, что настал главный момент вечера. Оставшись одни, мужчины тотчас завели разговор об импорте товаров из Ост-Индии и законе, направленном против него.

— Я должен вас попросить, мистер Турмонд, — начал Эллершо, — когда мистер Саммерс, истинный патриот, представит в парламенте проект об отмене закона тысяча семьсот двадцать первого года — полагаю, это должно произойти в ближайшем будущем, — поддержать его предложение, что было бы чрезвычайно ценно.

Турмонд засмеялся. Его старческие глаза искрились смехом.

— С какой стати? Принятие этого закона было огромной победой. С какой стати я буду поддерживать его отмену?

— Потому что это было бы правильно, сэр.

— Свобода торговли, — поддержал мистер Форестер.

— Совершенно верно, — сказал Эллершо. — Все дело в свободе торговли. Вероятно, вы знакомы с многочисленными работами мистера Давенанта и мистера Чайльда о теории свободной торговли и о том, как она благотворна для всех стран.

— И Давенант, и Чайльд были непосредственно заинтересованы в торговле товарами из Ост-Индии, — заметил Турмонд, — поэтому их нельзя считать независимыми защитниками.

— Полно. Не будем придираться. Вы сами увидите, если этот ужасный закон будет продолжать действовать. Торговля ситцами может привести к сокращению небольшого числа рабочих мест, но ее отсутствие уменьшит имеющиеся средства к существованию. Я убежден, что торговля индийскими товарами имеет намного больше преимуществ, чем недостатков. А как же красильщики, рисовальщики и портные, которые останутся без работы?

— Неправомерный вопрос, сударь. Они будут зарабатывать на жизнь, крася, рисуя и занимаясь пошивом костюмов из шелка, хлопка и других тканей.

— Это совсем другое дело, — сказал Эллершо. — Такая одежда никогда не будет пользоваться тем же спросом. Рынком правит не нужда, сэр, а мода. Наша компания с незапамятных времен вводила новую моду каждый сезон. Мы вводим новые модели, или фасоны, или цвета, которые носят модники и модницы, и наблюдаем за тем, как остальные выстраиваются в очередь за новинками. Наши складские запасы, а не желания людей должны быть двигателем коммерции.

— Уверяю вас, модная одежда шьется и будет шиться и из другой материи, помимо индийских тканей, — сказал Турмонд с видимым удовольствием, — и полагаю, мода сильнее вашей способности манипулировать ею. Позвольте показать вам кое-что. Я это захватил с собой, подозревая, что разговор примет такой оборот, и не ошибся.

Он достал из кармана квадратный кусок ткани около фута в поперечнике. На синем фоне был цветочный узор, желто-красный и очень красивый.

Форестер взял ткань у старого джентльмена и принялся ее рассматривать:

— Индийский ситец, ну и что из этого?

— Ничего подобного! — вскричал Эллершо. Он выхватил ткань из рук Форестера, и через две секунды его лицо сморщила гримаса. — Ха, хитрый пес! Индийский ситец, вы говорите, мистер Форестер? Бьюсь об заклад — судя по грубости ткани, это американский хлопок, покрашен здесь, в Лондоне. Я знаю все индийские набивные ткани, какие только существуют. Этот рисунок сделан в Лондоне. Мистер Форестер новичок в торговле индийскими тканями. Только неискушенный человек мог допустить такую глупую ошибку. Индийский ситец, надо же! Что скажете, сэр? — обратился он к Турмонду.

Казалось, пожилой джентльмен был удовлетворен, по крайней мере частично.