Криптограф - Тобиас Хилл

— Ни о ком.

— Это не может быть никто, если вы сказали «кто-то».

Как будто это важно, думает она. Как будто важно, что я сказала. Инспектор, которому нечего инспектировать, годится только на то, чтобы слушать. Как ребенок; и слушать, кроме ребенка, некому.

Она снимает салфетку с тарелки, ест. Севиче холодные и тонкие, как снег, сладковатые, с уксусным привкусом.

— Я думала о Натане и его отце.

— А. Вы на них сердитесь?

— Не знаю.

— Как это вы не знаете, сердитесь или нет?

— Это долгая история. — И прежде чем девочка успевает спросить неизбежное, говорит: — Вкусно.

— Правда? — Мюриет сияет. — Натан сказал, они ядовитые.

Она радуется, что есть повод рассмеяться.

— Ну да. Ядовитые. И поэтому ты приберегла несколько штук специально для меня?

Мюриет пожимает плечами.

— Вы доели?

— Доела.

— Хорошо. Теперь смотрите. Правда, они красивые? — говорит Мюриет, и Анна следит за ее взглядом. В гавани дюжина кораблей неподвижно стоят на своих глубоководных стоянках, в редких огнях иллюминации. В полумраке сложно определить их размеры. Самые большие скорее корабли, чем яхты, ближайшая превышает в длину сотню футов от носа до кормы, главная мачта высотой в половину длины.

— Это яхта Натана, — говорит Мюриет — шепчет, словно яхты — лошади, которых можно спугнуть, — и сначала Анна не понимает, вопрос замирает у нее на губах, а потом до нее доходит, что ближайшая яхта принадлежит Лоу. Это как впервые увидеть Джона во плоти — так много об этом слышать и почти не поверить, увидев. Яхта с тридцатью семью каютами, и некоторые играют музыку, любую, какую попросишь. Только назови.

— Правда, красивые?

— Очень, — говорит Анна, но без убежденности. Мюриет начинает беспокоиться.

— Я думаю, они прекрасные.

— Конечно.

— Вот я чего хочу. Когда разбогатею, у меня будет такая.

— И что ты собираешься с ней делать?

— Я возьму Натана. Возьму его, и мы уплывем прочь отсюда, на запад. — Она декламирует фразу, как будто выучила наизусть. Будто слова написаны большими буквами: УПЛЫТЬ ПРОЧЬ.

— Я искала его, — говорит Анна, и Мюриет стонет:

— Вы всегда кого-то ищете.

— И что в этом плохого?

— Анна, — терпеливо, — люди пытаются веселиться.

— Может, я хочу веселиться с Натаном.

— Ну, так у вас ничего не выйдет, потому что вы веселитесь со мной.

— Мы могли бы повеселиться втроем, нет? Ты его видела?

— Вряд ли. — Мюриет распускает волосы. Собирает в хвост, распускает.

— Ты не знаешь, видела его или нет?

— По-моему, я забыла, — говорит она и затем, смягчаясь: — Идемте.

— Куда на этот раз?

— Никуда. Вам нужно погулять. — Она идет на восточную галерею, Анна вслед за ней. Они тихонько разговаривают, доски под ногами скользкие и темные.

— Что вы будете делать, когда приплывете к своему закату?

— Что захотим. У нас будут запасы. Еда, лекарства, компьютерные игры, деньги.

— Как Сова и Кот[9]. Все облепленные пятифунтовыми банкнотами.

— Что?

— Ничего. Неплохо.

— Вы тоже можете с нами поплыть, если хотите.

— Правда?

— Можете быть моим личным налоговым инспектором. Только там не будет никаких налогов. Вам так будет веселее.

— Это точно.

В темноте ее смех звучит гулко, как во сне. Она молчит. Ей лучше, еда и сердечность привели ее в чувство, опьянение рассеялось, и вместе с ним головная боль. Она чувствует, как девочка идет рядом, уверенно созидая собственный мир. С закатами.

Они доходят до северного крыла. Здесь уже больше нет ниш и скамеек, и людей не видно. Ветер сильнее, переносит наконец лондонский январь через реку, и Мюриет прижимается к Анне. Как кошка в поисках тепла, думает Анна, и опять вспоминает стих, и сына Джона, похожего на Сову долговязого мальчика, и то, о чем рассказывает ему отец.

— А Натан? — спрашивает она. Но осторожно, она уже не просто задает вопросы. — Кем будет Натан?

— Кем захочет. Он все знает.

— Никто не знает всего.

— Конечно, нет, это просто так говорят. Но он умеет управлять лодкой. Умеет читать путь по звездам. Знает, как написать код. Отец его научил. Он все знает про цифры. — И затем, вдогонку: — Он знает, что вы хотите с ним поговорить.

— Да?

Она, не глядя, догадывается, что девочка пожимает плечами.

— Он знал с тех пор, как вы пришли. На озере, еще тогда знал. Он не хочет говорить с вами.

— Он сказал, о чем я хочу с ним поговорить?

— О том, что ему рассказывал мистер Лоу, — словно это само собой разумеется, словно то, что мог сказать мистер Лоу, неинтересно, как разговор за ужином. Они снова опираются на перила, бок о бок, склонившись над жасмином.

— И что Джон ему рассказывал?

— Так смешно, вы называете его Джон. Все остальные зовут его мистер Лоу.

— Что мистер Лоу рассказывал Натану? — она в нетерпении выпрямляется.

— Я не знаю, мне он не рассказывал, — говорит Мюриет, без вредности, но будто желая позабавиться. — А если бы сказал, я бы не рассказала вам.

— Почему?

— Потому что это секрет.

— О нет, опять секреты!

— Да. И знаете что? У всех должны быть секреты. А вы задаете слишком много вопросов.

— Может, и так. Ладно, тогда скажи, ты сможешь сохранить секрет?

— Возможно.

— Если бы я не должна была это делать, я никого ни о чем не стала бы спрашивать.

Стоп. В темноте Мюриет поворачивает к ней лицо, изумленное, как луна.

— Но это ваша работа, все про людей узнавать. Вам это нравится, вы сами говорили. Правда?

— Правда.

— Ого. — Мюриет понижает голос. — Вы разве больше не любите свою работу?

— Иногда. В конце я узнаю кучу вещей о куче людей. Это бывает тяжело, узнавать секреты, и еще тяжелее их хранить.

— Я знаю.

— Откуда?

— Из-за Натана, — говорит Мюриет, думает вслух, голос ее растворяется в ночном воздухе.

— Из-за Натана. Но ведь он должен быть счастлив. Раз у него есть общий секрет с отцом. Он должен гордиться.