Черная магнолия - Иван Любенко

— А что, любезный, прямо сейчас почините туфлю? — осведомился адвокат.

Турок приложил ладони к ушам, потом ко рту и замотал головой.

— Он глухонемой, — догадался доктор.

— Ясно, — кивнул Ардашев. Он снял левую туфлю и протянул мастеру. Кожаная подметка висела высунутым собачьим языком.

Чеботарь покрутил обувь в руках и кивнул. Указав на табурет, стоящий неподалеку, он скрылся за серой ширмой.

— Подождем, пока отремонтируют, — проронил Клим Пантелеевич.

Вновь застучал молоток башмачника.

— И все-таки я абсолютно уверен в том, что главный чертеж полковника Левицкого где-то надежно спрятан, — провещал Ардашев. — А вот где? Этого пока я не знаю. Но ничего, Николай Петрович, есть у меня мыслишка. Жаль только времени почти не осталось, чтобы ее проверить. Тут бы надо провести мозговую атаку — интеллектуальный штурм, если хотите. А давайте завтра, этак часиков в двенадцать, посидим у Дерекойского моста, рыбки покушаем, порассуждаем, а? Вы не против?

— А почему так поздно?

— С утра много дел. А в полдень — в самый раз.

Вскоре явился обувщик. Он вернул туфлю. Клим Пантелеевич перевернул подошву — по всему краю она была надежно прошита черной дратвой — под цвет кожи.

— Спасибо, любезный, спасибо. Сколько с меня?

Турок покачал головой, давая понять, что ничего не надо.

— Нет, так не годится. Хорошая работа всегда стоит дорого, не правда ли? — Адвокат достал пятиалтынный и бросил на стойку.

Сапожник поклонился и приложил руки к груди.

Уже на улице доктор, потеряв всякое терпение, выпалил:

— Может быть, вы изволите объяснить, что все это значит? Для чего вы испортили обувь, а потом явились сюда к этому глухонемому?

— Завтра, дорогой мой Николай Петрович, завтра. А сейчас мне надобно в гостиницу — поразмыслить. Ситуация складывается все более запутанная.

— Посмотрите, какой сегодня замечательный день — солнце будто летнее. Мы бы могли все обсудить на свежем воздухе. — Он кивнул в сторону сквера. — Вон хоть бы на той лавочке? Чем она вас не устраивает?

— Я вас прекрасно понимаю, доктор, но мне надобно торопиться. Вы со мной или прогуляетесь?

— Я пройдусь, — обиженно изрек Нижегородцев и, легко взмахивая тростью, зашагал в сторону набережной.

Адвокат тем временем забрался в свободную коляску и покатил к «России».

Вернувшись к себе в номер, Клим Пантелеевич принял душ, накинул шлафрок и уселся в кресло. Маленькая желтая конфетка из жестяной коробочки отправилась под язык.

«Итак, — рассуждал Ардашев, — совершенно очевидно, что полковник Левицкий — начальник штаба 83-го Самурского пехотного полка был убит с целью получения чертежей его разработок, связанных с геликоптером. Но кто совершил это преступление — англичане или немцы? Кадберт Борнхил мертв, но есть еще один человек, работающий на Лондон. Именно он, вероятно, и пытался уничтожить Распутина. Можно ли предположить, что Борнхил убил Левицкого, а его помощник затем не только совершил покушение на старца, но и убрал фотографа и кассира? Пожалуй, да. Правда, есть одно сомнение — Борнхилу было бы нелегко справиться с Левицким — они примерно одного роста и одинаковой комплекции. Тогда второй вопрос: мог ли немецкий агент-невидимка ликвидировать и полковника, и двух работников фотоателье? Мог, но только в том случае, если был не один, а с помощником. В рассуждении бомбы есть у меня одна улика — капсюль. А завтра будет и фотография… Теперь что касается чертежей. Во-первых, подлинники, переданные мне Распутиным, при мне отправлены Мяличкиным в Петербург, за исключением всего одного узла — автомата перекоса. И поскольку снимки, сделанные в мастерской Зембинского, не найдены, то остается предположить, что они находятся у одной из сторон — либо у англичан, либо у немцев. Такая же картина и с негативами: ни в фотоателье, ни дома у Клязьмогорова их не нашли. Следовательно, они попали в руки иностранного разведчика. Стало быть, остается надеяться, что полковник не стал рисковать и вовсе не фотографировал автомат перекоса. А как же тогда он собирался его скопировать?

Кроме фотографии, существует всего два варианта получения копии: с помощью гектографа или кальки. Гектограф отметаем, поскольку пользоваться им можно сугубо с разрешения полиции, а это — потерянное время, которого у Левицкого не было. Остается калька или копирка, что в принципе одно и то же».

Клим Пантелеевич поднялся и вновь расстелил на столе карту Ялты. Он провел карандашом пунктирную линию между пансионатом Илиади и художественным салоном Зембинского — появился еще один «солнечный луч», проходивший как раз вдоль улицы Севастопольской. Пунктиры, квадраты домов, цифры, указывающие на принадлежность и название зданий, напомнили ему тот самый рисунок в комнате Левицкого, который еще в день убийства полковника так взволновал его. «И все-таки что-то там было не так. Будто в нем была нарушена перспектива. Еще тогда я поймал себя на мысли, что мне хотелось что-то в нем изменить или убрать…»

— Убрать! — уже вслух вымолвил он и начал быстро одеваться.