Искатель, 2008 № 01 - Журнал «Искатель»

Легче пушинки, тише кошки, нежнее улыбки двигалась она дальше. Лабиринт спален и будуаров на любой вкус: комната с огромным пустым резервуаром для будущего бассейна, совсем крошечные закутки или гигантские залы, у которых, кажется, нет вовсе стен, покои без окон, комната с неправдоподобно большим камином…

Наконец она нашла то, что нужно ей: не большая, не маленькая, не высокая, не низкая комнатка, что называется, «в самый раз». Здесь она снова щелкнула крепкими пальцами. Сквозь тысячелетия, смрад и пепел преисподней неслась к ней ее заветная постель, в которой она провела вечность или чуть поменьше, вплоть до этой ночи. С грохотом постель встала посередине комнаты — узкий длинный ящик, сколоченный из отесанных древнеславянским способом кедровых досок, на четырех чурбаках-ножках и с остроконечной крышкой.

Она сняла крышку: в ящике, на подушках, набитых прелой листвой, блеснул длинный предмет. Старуха слегка ухмыльнулась, ей в такой момент всегда казалось, что это ее меч. Ведь много тысяч лет назад она была не кем иной, как богиней боев и баталий, сражений и битв, военных побед и поражений, самой древней воительницей мира и утраченной веры. В латах и с заветным мечом в мускулистых руках, на черно-пламенном коне верхом, незримая в своем плаще-невидимке, прекрасная и справедливая, носилась она над полями битв, то направляя удар Пересвета в поединке с Челубеем, то вкладывая меч в руки Илье Муромцу. Или вместе со славянами врезаясь в войско Чингиз-хана, или возвращаясь на курган, где гибла армия хана Мамая.

Веками позже на смену ей пришли новые эпохи. А новые божества — едва оперившиеся гордецы, затоптавшие древнюю религию, — с удовольствием вырвали меч из ее постаревших рук, низвергли ее из воздушного дворца победительницы в топи дремучих болот, к жабам и курящимся туманам, где приют ей — островерхий ящик на ножках, отрада — редкие путники да ворожба на черной свече. А когда истинная правда начала забываться, шарлатаны, посланные молодыми богами, стали величать себя собирателями фольклора. Со всем цинизмом был назван этот ящик, ее скупой приют вечности, унылой избушкой на курьих ножках, а грозный меч — тривиальной метлой.

Очнувшись от шепота прошлого, старуха вынула метлу из ящика и бережно, словно победоносный меч, поставила ее в угол.

— Время Времен, — прошамкала она, зловеще блистая парой оставшихся железных зубов, — как всегда в это время, на сто лет из тысячи соберется здесь наш клан, наша семья. На сто лет… пока от нас не уйдет кто-то единственно человечный…

Что такое сто лет для тех, кто живет вечно: крупинка из песчаного бархана, миг из вечности, капля из водопада… Но они нуждаются в этом, как голодный в пище. И особняк, и плющ на его стенах, и сверчок — все были посвящены в тайну Времени Времен.

Все замерли…

Все ожидали…

И дождались!

2. Ивашка

На уютной кухне, где, как и во всем доме, плотные шторы были вечно закрыты, куда не проникал солнечный луч, где царили язычки свечек, большой огненный глаз зажженного пламени плиты и серебро лунного восхода, семья вела привычную для их клана жизнь. Ма — величественная по своей природе и происхождению дама с пронзительными красивыми глазами и по-змеиному струящимися баклажановыми волосами, которые, казалось, временами пытались жить автономно, — варила похлебку, какой не сыщешь ни в одном ресторане, сколько ни кинь поварам денег сверх нормы. В ее состав входили ягоды паслена, белены и деликатесное лакомство — мозг виверры.

Ее сын Ивашка, белокурый худощавый юноша, имеющий, однако, в чертах лица что-то неуловимо восточное — может быть, удлиненную переносицу, — а еще слегка смахивающий острыми мышиными штрихами подбородка и четко очерченных скул на тролля и одновременно — на известного бездаря-актера, из тех, которыми кишит современное телевидение, — разговаривал со старухой, своей древней прабабушкой, древнее которой не сыскать, хоть обшарь всех долгожителей Кавказа и Китая.

— Еще при жизни отец твой любил лезть в бутылку. Пыталась я отвадить его от твоей матери, но он и тут не послушался! — рассказывала старуха. — Говорила я своей дочери, что восточные, как он, люди — сложные. Так нет, любовь сильнее мира! Нашла себе басурмана да и высосала из него всю кровушку, а заодно и душу. Хорошо еще, что был он проклят на своей родине. С этим, нам, конечно, повезло, а то бы матерью-одиночкой осталась в нашем-то мире, где такие строгости!.. А их басурманское проклятье-то — хлоп! — сажают тебя в бутылку из серебра да яхонтами усыпанную. Да это еще не все… Вылезти не разрешают без разрешения — жди, когда позовут. А зовут тоже не чаю попить — желание исполнять обязан! Впрочем, Ма говорит, что лучшего мужа ей не надо: не видно, не слышно, появляется, когда зовут, в то же время — всегда дома, не то что у других. И семья в достатке — ведь все, что желаем, он исполняет!

— Значит, это и есть — любовь, бабушка? — спросил Ивашка.

— Она, внучек, разной бывает, — прошамкала та. — Она у каждого своя.

— Ма, это правда? — крикнул он матери, которая помешивала варево в гигантской кастрюле, стоявшей на плите.

— Мы в самом деле любили друг друга тогда и любим сейчас, — произнесла она и постучала половником по старинному восточному сосуду: — Правда, дорогой?

— Ты всю кровь из меня выпила! — раздалось из сосуда с легким восточным акцентом. — И продолжаешь пить! И будешь продолжать вечно!

— He ври, Па, сейчас в тебе ни капли крови, — вступился Ивашка.

— Отстаньте от меня на полчаса, — раздалось из кувшина, — мне необходимо дочитать трактат одного горе-философа о том, что после смерти человек прекращает мыслить, а значит, существовать, а стало быть, — по ту сторону смерти ничего нет. Как только выйду из бутылки, непременно наведаюсь к нему этак в полночь, посмотрю на него внимательно и — буду разубеждать…

— Если он не умрет от разрыва сердца, — добавила Ма, хохотнув.

— Мечтаешь вылезть из бутылки, зять, и сразу же лезешь обратно, — сказала старушка. — Разумеется, в переносном смысле этого слова!

Старушка со складом ума генералиссимуса могла выиграть любую войну, разработать стратегию всякой долгоиграющей операции, утром обскакать Кутузова, а вечером перехитрить Суворова, но, как ни старалась она когда-то, так и не смогла переломить упрямство своей дочери… Одно утешало ее — после тысяч разлук, после миллионов потерь, после гектаров пожарищ, после сотен лет пряток и жизни врозь, как только среди их клана появлялась весть о новом логове, и ее дочь, и зять все время возвращались друг к другу и заново обретали