Рассказы - Роберт Альберт Блох

еще раз. Одного взгляда достаточно, и он закрывает лицо руками и стонет. Я подхожу к зеркалу и понимаю. Я представляю собой довольно странное зрелище. Волосы у меня зеленые, а кожа покрыта чешуей или корой. Руки и ноги затекли, из ушей, из-под рукавов и из-под штанин торчат маленькие бутоны. Я выгляжу как помесь плохого дерева и хорошей маскировки. Мой живот тяжел, голова легка, и я теряю все чувства. За исключением какой-то пульсации внутри… должно быть, это сок, свернувшийся в моих венах.

— Давай, док, делай свое дело, — настаивает Герман Гормон. — Мой друг нуждается в помощи.

— Уведите его и посадите, — стонет док.

— Я не мертв, — прохрипел я. — Но буду, если ты ничего не сделаешь.

— Что я могу сделать? — говорит доктор, отворачиваясь от меня и дрожа. — Ты хочешь, чтобы я сделал птичьи гнезда из твоих волос? Чем я могу помочь? Кажется, я схожу с ума. Первый раз вижу подобное.

— Но должно же быть что-то, что ты можешь сделать! — кричу я. — Не бросай меня на произвол судьбы.

— Я бы хотел отпилить тебе конечности, — говорит доктор. — Подумать только, я когда-нибудь услышу говорящее дерево!

— Я не дерево, — говорю я ему, — а человек, который превращается в дерево.

— Когда это началось? — спрашивает доктор дрожащим голосом.

— Все это началось около часа назад.

Я рассказываю ему историю, и Герман Гормон кивает. Наконец доктор убежден.

— Это, должно быть, случай гамадриадизма, — говорит он.

— Чего?

— Гамадриадизм, — повторяет он. — В древней легенде гамадриада — это дух дерева или человек, заключенный в дереве. Обычно это результат сверхъестественного события.

— Супер, лучше не придумаешь — брежу я, — сделай же что-нибудь для меня!

— Что я могу сделать? — пожимает плечами док. — Я всего лишь столяр.

— Подрежь меня, — предлагаю я. — Сними с меня эти почки и веточки. И кору с моей кожи. Не хочу быть ходячей гусеницей.

— Может быть больно, — предупреждает меня док.

Возможно, так оно и есть, но я улыбаюсь и терплю, когда он вытягивает меня на столе и срезает бутоны и виноградные лозы. Затем он наждачной бумагой снимает мою кожу и удаляет кору. К этому времени я окоченел, как никогда, и не чувствую ни наждачной бумаги, ни обрезки.

— Вот, — вздыхает док. — Так получше.

— Но я все еще напряжен, — возражаю я. — Я чувствую себя более деревянным, чем когда-либо. Что я могу сделать, чтобы измениться?

Док снова пожимает плечами.

— Не знаю, — вздыхает он. — Должен признать, что проблема ставит меня в тупик.

Я расплачиваюсь с ним деньгами, которые занимаю у Германа.

— Все, что ты можешь сделать, это пойти домой и лечь спать, — говорит мне доктор. — Может быть, со временем это пройдет.

Мы с Германом уходим. Гормону приходится тащить меня домой, настолько я одеревенел. И когда мы добираемся туда, он оставляет меня, вздыхая и пожимая плечами, и обещая проанализировать свою добавку и посмотреть, сможет ли он найти ключ к тому, что вызвало изменения и что может помочь мне выйти из моего положения. Мне ничего не остается, как последовать совету столяра и лечь спать. Так я и делаю. И сплю как убитый.

Следующее, что я помню, это стук, стук и топот за дверью моей комнаты. Я открываю глаза, и кто-то открывает мою дверь. Довольно грубым способом — топором. Топор вонзается в щель, за ним показывается лицо моей бывшей жены Джойс.

— Вот он, девочки! — визжит она, пролезая в проем, и я вижу, что Глория и Эйлин следуют за ней. Три мои бывшие жены пристально смотрят на меня.

— Вот оно наступило, твое завтра! — Глория напоминает мне об этом мягким голосом. — Где наши алименты?

Я не отвечаю. У меня просто очень деревянное лицо. Для меня это нетрудно — потому что, когда я пытаюсь двигаться, то вдруг обнаруживаю, что не могу! Я жесткий и твердый как древесина!

Столяр срезал мои почки и кору, но это не остановило процесс, который продолжался во сне. Теперь я деревянный человек — и с легким ужасом понимаю, что не могу пошевелиться. Три стонущих алиментщицы стоят над моей кроватью и кричат на меня.

— Вставай с постели, ленивый болван! — зовет Эйлин.

— Он слишком пьян, чтобы двигаться, — догадывается Глория.

— Он просто окоченел! — усмехается Джойс.

Она протягивает палец и касается моей щеки.

— Полностью! — жалуется она. — Он окоченел! Может быть, он мертв.

Эйлин лезет в сумочку и достает маленькую бутылочку виски. Она машет им перед моим носом.

— Да, — вздрагивает она. — Он мертв, если не попытался схватить ее.

— Подождите минутку. — Глория проводит рукой по моему плечу. — Подождите минутку, девочки. Это не Левша.

— Нет?

— Нет, это просто манекен.

— А в чем разница? — спрашивает Эйлин.

— Правда, — настаивает Глория. — Это манекен, сделанный так, чтобы походить на Левшу.

Она похлопывает меня по подбородку.

— Смотрите, это дерево!

— Просто обломок старого бруска? — замечает Эйлин.

— Грязный пес, — говорит Глория. — Он должно быть уехал из города, если не может платить нам алименты, и оставил этого болванчика в качестве приманки.

— Мерзкий трюк, — заявляет Эйлин. Она поднимает топор. — Я собираюсь разрубить этого болванчика в щепки. По крайней мере, у нас будет немного растопки для наших печей, девочки.

Похоже, у меня скоро будет жаркое время. Но я не могу двигаться, чтобы избежать топора, и могу только лежать и слушать. Этот разговор о том, чтобы разрубить меня на куски, вызывает у меня головную боль. Эйлин размахивает топором. Вот оно. Но…

— Подождите! — кричит Глория. — У меня есть идея! Зачем портить отличную куклу?

— Что в ней хорошего? — требует Джойс. — Похоже на Фипа.

— Даже если так, манекен есть манекен. Почему мы не можем продать его в универмаге? Они должны платить за манекены. Мы можем разделить деньги и, по крайней мере, получить что-то за наши страдания.

— Почему бы и нет? — Эйлин опускает топор. — Возьми его, и мы отнесем манекен в машину.

Я лежу; хотел бы дрожать от ужаса, но я не могу. Мне бы тоже хотелось кричать, но я не могу ни говорить, ни кричать. Это ужасно и далеко не восхитительно. Пока девушки собираются схватить меня, я слышу шаги на лестнице. По крайней мере, я все еще слышу, и то, что я слышу, заставляет меня надеяться. Но шаги, оказывается, принадлежат Дж. Селвину Спеллбиндеру и адвокату Берни. Они просунули шеи в дыру в двери.

— Простите, — говорит Берни, — но мы ищем Левшу Фипа.

— Неужели, — огрызается Эйлин. — Он нам тоже нужен. Но негодяй сбежал из города и оставил манекен в качестве приманки.

— Манекен? — спрашивает Дж. Селвин Спеллбиндер. —