Самая черная птица - Джоэл Роуз

У Старины Хейса была дочь — единственный ребенок, оставшийся в живых. Четверо сыновей умерли во время свирепой эпидемии желтой лихорадки 1822 года. Его любимая младшая дочь, Мэри Ольга — хотя родственники и друзья называли ее просто Ольгой, — была ненамного старше мисс Роджерс, а посему убийство последней он воспринял особенно остро. У Сары, его жены, в прошлом январе случился приступ аритмии. Она только что приготовила обед, села за стол — и вдруг упала, потеряв сознание. Очнулась почти сразу, но после припадка у миссис Хейс начали отказывать органы, и через три дня возлюбленная подруга покинула Джейкоба навсегда. Нетрудно понять, что с тех пор дочь стала отцу еще дороже, чем прежде.

Обычно Хейс не позволял себе проявлять эмоции во время расследования. Он с самого начала ничего не мог изменить. Когда сыщику сообщили о повторном исчезновении девушки, она уже была мертва.

И все же тягостное чувство вины овладело констеблем.

Еще во время первого исчезновения Мэри Сесилии Роджерс начальник полиции собрал о ней кое-какую информацию. Девушке шел двадцать первый год, родилась она в Коннектикуте в 1820 году. Ее мать, Фиби Мейтерз Роджерс, вышла замуж за человека из строгой пуританской семьи, потомка Инкриса и Коттона Мейтерзов. Первый муж Фиби, Эзра Мейтерз, умер от болезни в сорок семь лет, оставив ее вдовой с двумя детьми — мальчиком и девочкой. Мать Мэри снова вышла замуж, на сей раз — за отпрыска еще одной известной семьи из Коннектикута, религиозного фанатика и квакера Джеймса Роджерса, отца-основателя беспокойной раскольнической секты роджеренов. Мэри, единственный плод их брака, родилась, когда женщине было сорок два года. Хейс вспомнил, что какое-то время ходили слухи: дескать, Мэри вовсе не дочь миссис Роджерс, а ее внучка, внебрачное дитя дочери, которую тоже звали Фиби.

В 1835 году, когда девушке исполнилось пятнадцать, Джеймс Роджерс погиб во время взрыва на пароходе в проливе Лонг-Айленд-саунд, и женщинам пришлось усердно трудиться, чтобы заработать себе на кусок хлеба.

Во время финансовой паники 1837 года мать с дочерью переехали в Нью-Йорк, надеясь, что там обретут лучшую долю. Поначалу они жили в доме номер 116 по Либерти-стрит, принадлежавшем Джону Андерсону, молодому лавочнику и другу семьи первого мужа Фиби Роджерс.

Андерсон владел табачной лавкой в южной части Бродвея, расположенной в доме номер 319, напротив Сити-Холл-парка. В то время сие заведение служило местом для встреч всякого рода бездельникам, аферистам и мошенникам. Они стекались туда из соседнего строения, пользовавшегося дурной репутацией и слишком хорошо известного Хейсу под названием «Штаб-квартира».

В семнадцать лет Мэри стала просто красавицей, и Андерсон отлично осознавал, что такая свежая и хорошенькая юная леди привлечет в его лавку влиятельных и респектабельных клиентов-мужчин, которые, как он надеялся, изменят облик его заведения. Он предложил ей работу, и, посовещавшись с матерью, девушка согласилась.

Как можно было предвидеть, благодаря присутствию Мэри за прилавком ожидания мистера Андерсона оправдались и его табачная лавка, торговавшая курительным и нюхательным табаком, расположенная всего в нескольких кварталах от влиятельных издательств Принтинг-Хаус, стала местом, где назначали друг другу встречи важные шишки из мира прессы и издательского дела, в том числе многие писатели и владельцы газет.

Во время первого исчезновения красотки Хейс узнал от ее тетушки, миссис Дауни, и двоюродной сестры, миссис Хэйз, что девушке очень льстило внимание клиентов. По словам родственниц, она часто и с большим волнением говорила о мужчинах, приходивших в лавку.

Красота составляла лишь часть ее очарования. Мэри была энергичной, открытой, милой и изящной. По общему признанию, она частенько давала волю чувствам. Иногда плутовка ускользала из семейного гнездышка на тайные встречи и свидания, но никогда не рассказывала, с кем именно.

Как уже говорилось раньше, первые таинственные события, связанные с Мэри, произошли за три года до ее трагического исчезновения и примерно через год после того, как девушка начала работать на Андерсона. В тот раз хозяина лавки и прочих ее поклонников крайне взволновало ее неожиданное исчезновение. Мать развела кипучую и безнадежную деятельность, обратившись в газеты, а также ко всем издателям и репортерам, знакомым с ее дочерью и восхищавшимся ею. Миссис Роджерс заявила, что нашла предсмертную записку Мэри на ее письменном столе и, естественно, ударилась в панику.

«Ивнинг трибюн», «Джорнал оф коммерс», «Сан», «Меркьюри», «Атлас» и «Коммершиал интеллидженс» послушно выпустили статьи на эту тему. В их текстах выражались опасения, что несчастная могла покончить с собой из-за того, что на протяжении нескольких месяцев ей досаждал своими ухаживаниями неизвестный поклонник, приходивший в табачную лавку ее работодателя.

Сообщалось, что с тех пор вышеупомянутый джентльмен прекратил свои посещения и уехал из города. В «Трибюн» события изображались следующим образом: «Она растаяла в воздухе, словно дым одной из сигар того джентльмена».

Хозяин лавки Андерсон утверждал, что вся эта тягостная история так сильно повлияла на впечатлительную натуру девушки, что она действительно впала в то душевное состояние, о каком сообщалось в прессе.

В ходе расследования Хейс несколько раз спрашивал молодого человека, кто этот таинственный джентльмен. Андерсон уверял, что не знает ответа. Он назвал нескольких человек, которых можно было рассматривать в качестве подозреваемых. Среди прочих были затронуты американские литераторы Фенимор Купер и Вашингтон Ирвинг, язвительный критик южанин Эдгар По и знаменитый поэт Фитц-Грин Халлек. Упоминались даже имена мерзкой жабы Алексиса де Токвиля, автора книги «О демократии в Америке»,[4]и прославленного британского писателя Чарлза Диккенса: последний увлекался нюхательным табаком и стал частым гостем в лавке во время своей поездки по Америке. Все они были клиентами Андерсона, и, по словам очевидцев, Мэри их поголовно сводила с ума.

В тот раз, подтверждая заявление миссис Роджерс в прессе о намерении дочери покончить с жизнью, Андерсон, поразмыслив, рассказал о том, что, когда Мэри в последний раз уходила из лавки, у него возникли сомнения: а не взяла ли она с собой шиллинг из кассы, чтобы купить яду?