В плену Левиафана - Виктория Платова

Оба подозреваемых в резне так никогда и не были найдены. Никто не видел их ни в окрестностях К., ни в соседних долинах, скорее всего, их ждал не менее мученический конец. Они могли замерзнуть насмерть или насмерть разбиться в одном из многочисленных ущелий; или умереть от голода, или перерезать друг друга, как перерезали всех остальных.

Что же касается солдат погибшего взвода, они были похоронены в одной братской могиле на маленьком плато, неподалеку от форпоста: суеверные жители К. не решились спустить трупы вниз и похоронить их на местном кладбище, рядом с церковью. Неизвестно, что послужило причиной такого бессердечия (или лучше назвать это крестьянской рассудительностью?) — собственно суеверия или что-то другое. Не исключено, что причина крылась в кровавых улыбках, которыми мертвые встретили живых. Это были именно улыбки, поскольку раны на шее всех десятерых шли полукругом и были похожи друг на друга, как близнецы.

Но и после похорон странности не кончились: во-первых, могилу не навестил ни один из родственников убитых (а они, несомненно, где-то, да имелись). Во-вторых, через год после случившегося с могильной плиты непостижимым образом исчезли все десять фамилий, а еще через полгода плита раскололась надвое. Впоследствии на плато обрушилось несколько многотонных камней и обломков скал, и оно вовсе перестало существовать.

После этого так вовремя случившегося стихийного бедствия жители вздохнули с облегчением, посчитав, что о душах альпийских стрелков позаботится теперь святой Марк или кое-кто поважнее Марка. А глава полиции, давний предшественник синьора Виладжо, отправил материалы дела в архив. Там они, видимо, лежат и до сих пор, в железном ящике, в комнате без окон, вход в которую осуществляется только по спецпропускам. Алексу и всем остальным остается довольствоваться слухами и легендами. Тем более что последний из очевидцев трагедии, синьор Тавиани, умер в то лето, когда в К. впервые появился Лео, — в возрасте восьмидесяти девяти лет.

О случившемся он никогда не распространялся, слыл человеком чрезвычайно религиозным и все свободное время проводил в церкви или на кладбище, где служил сторожем. Поддерживать на нем порядок не составляло особого труда, даже для такого древнего старика: само кладбище — маленькое, могил не больше двух сотен (в К. не очень принято умирать). Да и синьор Тавиани был не по годам крепок здоровьем. Изредка наблюдая за его кряжистой, прямой спиной, Алекс думал: проживет он никак не меньше ста лет. А то и значительно дольше.

Впрочем, это были не единственные мысли относительно синьора Тавиани: будучи риелтором, Алекс прикидывал, какой из продаваемых домов подошел бы старику. Те же прикидки он делал и став продавцом мужских рубашек, но на этот раз они касались модельного рубашечного ряда. Лучше всего на старике смотрелись бы рубашки c воротником-стойкой, именуемым в профессиональной среде «мандарин». А вот рубашка с воротником «варно» не пошла бы ему ни при каких обстоятельствах, для нее нужен кто-нибудь помоложе. Кто-то, кто не прочь заглянуть на помпезную вечеринку, устраиваемую мэрией в честь приезда звезды телесериалов Вольфа Бахофнера.

Такая вечеринка имела место в действительности, но ни синьора Тавиани, ни тем более Алекса туда так и не пригласили. И все равно о ней у Алекса сохранились самые теплые воспоминания: в день ее проведения в обычно пустом магазинчике народу было не протолкнуться. Алекс сбился с ног, демонстрируя последние модные новинки отцам города, лесопильному начальству и наиболее уважаемым горожанам. В течение нескольких часов отоварились все: герр Людтке (разжившийся сразу двумя рубашками — для себя и для зятя), синьор Виладжо, синьор Дзампа и даже мэр — синьор Фабио Риви. Последним покинул лавку бывший босс Алекса, синьор Моретти, бросив напоследок:

— Пусть не думает, что здесь живет одна тупая, обросшая шерстью деревенщина!

Фраза, конечно же, была адресована вовсе не Алексу, а венценосному Вольфу Бахофнеру. Пересчитывая выручку (она оказалась едва ли не равной полугодовому максимуму продаж), Алекс неожиданно размечтался о нашествии на К. толпы знаменитостей. Ведь если приезд сериального Бахофнера вызвал такой ажиотаж, то что бы случилось, появись в окрестностях всемирно известные Джон Траволта или Джордж Клуни? Или Аль Пачино собственной персоной?

Массовое сумасшествие, вот что. Коллективное помешательство. Психоз, сопровождаемый ажиотажным спросом на товар, в изобилии представленный в его, Алекса, магазинчике.

А что бы произошло, если бы Джон Траволта пролил на себя кофе, а сменной рубашки под рукой не оказалось? Или у Джорджа Клуни, путешествующего налегке (с одним несессером, берушами и упаковкой зубочисток), вдруг потекла бы чернильная ручка, небрежно сунутая в нагрудный карман?.. Тут-то и пригодился бы Алекс, главный по сорочкам во всей округе!.. Волей-неволей голливудским звездам пришлось бы заглянуть к нему, и тогда…

О том, что произошло бы тогда, Алекс додумать не успел — над входной дверью звякнул колокольчик.

Неужели Джон с Джорджем? Неужели Аль?

Но вместо знаменитостей Алекс обнаружил на пороге синьора Тавиани. И удивился этому ничуть не меньше, чем удивился бы внезапному появлению кинозвезд. То есть меньше, естественно, но элемент легкого изумления все равно присутствовал: никогда еще кладбищенский сторож не переступал порог его магазинчика.

— Здравствуйте, синьор Тавиани, — сказал Алекс, выходя из-за стойки.

— Здравствуй, малыш.

«Малыш» — вовсе не знак особого расположения или подчеркнутой симпатии: «малышами» синьор Тавиани называет всех, включая мэра. С высоты своего возраста синьор Тавиани вполне может себе это позволить, но есть и другое объяснение: он просто не помнит большинства имен, стариков частенько подводит память. А «малыш» выглядит универсально, дружелюбно и никого не в состоянии обидеть. «Малыш» применим даже к женщинам и вызывает у них благодарную, застенчивую улыбку, в чем Алекс имел возможность неоднократно убедиться. Правда, кроме «малыша», нужно иметь в арсенале что-то более существенное, иначе чешские сноубордисты всегда будут брать верх. Интересно, что думает по этому поводу синьор Тавиани?

Ничего.

Он слишком стар, чтобы размышлять о любви и о соперничестве, к тому же (насколько известно Алексу) всю жизнь прожил бобылем. Ни жены, ни детей у него нет и никогда не было — только церковь и кладбище.

— Хотел бы подобрать себе кое-что, малыш, — заявил синьор Тавиани. — Надеюсь, ты мне поможешь.

— К вашим услугам, синьор Тавиани. Всегда к вашим услугам. Тоже собираетесь на вечеринку?

— Какую еще вечеринку?

— Ну… прием. В честь приезда Вольфа Бахофнера и открытия Центра скалолазания.

— Что это еще за фрукт — Вольф Бахофнер?

— Эээ… Актер. Довольно известный.

— Лично я всегда любил Жана Габена. Слыхал про такого?

— Вроде бы, — голос Алекса прозвучал неуверенно. Кажется, он слышал это имя, но никакой определенной картинки, сопутствующей имени, не возникло.