Брудершафт с терминатором - Татьяна Полякова

Почему-то мне казалось, что неведомые враги непременнодолжны появиться ночью. Темнота, рев машин, ослепительный свет фар, топот,крики… или шорох, лютый страх и мурашки по спине, едва различимые шаги и рука,тяжело опустившаяся на мое плечо. В общем, все страшное случается ночью.Наверное, оттого я почувствовала облегчение, когда поднялось солнце, запелипетухи, заскрипел колодец возле соседского дома, женский голос неподалекукричал: «Цыпа-цыпа», а я подумала: «Ну, вот и утро», точно ожидала от судьбыотсрочки.

Я ждала их ночью, а они явились днем, и в их приезде не былоничего необычного, а уж тем более страшного. Я возвращалась от Максимовых, гдевсе еще находилась Сашка, и увидела две машины, они двигались по деревенскойулице малой скоростью, притормозили возле колодца, дверь первой открылась, имужчина обратился к соседке, которая набирала воду:

— Таганова Екатерина Ивановна где живет?

— А вот дом, — кивнула та.

Я бегом поднялась на крыльцо, влетела в кухню, где ЕкатеринаИвановна готовила обед, она повернулась и спросила:

— Что? — Положила полотенце, которое держала вруках, и вздохнула:

— Явились? — Я кивнула, она вышла на крыльцо,шикнув мне:

— Сиди в сенях и не высовывайся, если что — в огород ик Максимовым.

В сенях я встала возле окна, надеясь, что за тюлевойзанавеской меня не увидят.

Между тем машины замерли возле джипа Алексея, дверираспахнулись, и из них не спеша вышли люди. Я насчитала пять человек, выгляделиони спокойными, но за их неторопливыми движениями ощущалась угроза.

— Здравствуй, мать, — обратился к ЕкатеринеИвановне мужчина в сером костюме. Ему было лет сорок пять, может, чуть больше,длинные, совершенно седые волосы были стянуты в хвост на затылке, на загореломлице светлые глаза казались прозрачными стекляшками. Он широко улыбнулся ишагнул ей навстречу, однако в дом входить не спешил, остановился в трех шагахот крыльца, продолжая улыбаться. Остальные прибывшие сбились за его спиной.

— Здравствуйте, — кивнула Екатерина Ивановна, вголосе ее не слышалось ни испуга, ни беспокойства, скорее удивление.

— Алексей дома? — спросил седой и прищурился,потому что стоял против солнца.

— На что он вам? — строго спросила ЕкатеринаИвановна.

— Поговорить бы надо. По срочному делу.

— Болеет он, не до дел теперь. Приезжайте черезнедельку.

— Да мы бы рады, да дело срочное. Ты, мать, скажи ему —старый друг приехал повидаться.

— А ты не из тех старых друзей, что его в тюрьмуупек? — хмуро спросила она. Парни возле машины подобрались, а седойзасмеялся:

— Нет. Он мне все равно что брат. Не беспокойся, мать.

— Коли так, заходите в дом, — предложила она.

Тут хлопнула дверь террасы, и я увидела Алексея. Онморщился, прижимая локоть к ребрам, но в общем-то шел уверенно. Такоегеройство, думаю, далось ему нелегко, памятуя сломанное ребро и прочие увечья.Я бросилась к нему, прекрасно сознавая, что мою помощь он не примет.

— Я ведь сказал, сматывайся, — буркнул он.

— Сашка у соседей, — ответила я.

— У соседей, — усмехнулся он и вдруг с досадоймахнул рукой:

— Ладно… — Толкнул дверь и вышел на крыльцо. Я вышлавслед за ним, потому что через распахнутую настежь дверь непрошеные гости меняуже видели и прятаться не было смысла.

— Привет, Алексей, — сказал Седой. Сказал вполнедружески, и улыбку, сопровождавшую эти слова, при всем желании зловещей назватьбыло нельзя.

— Привет, — кивнул тот, опершись руками на перила.Жест, казалось, вполне естественный, то есть вышел человек поговорить и всталвот так, но я-то догадывалась, что удержаться на ногах ему было нелегко.