Страж - Оксана Букия

— С ним все чисто. Устал. Заснул по дороге. А тут Гронский на встречку вылетел.

— Не проверяли значит, — тихо процедил Арсенин, — этих следаков самих бы проверить.

— А вы, полковник, — в голосе Архипова послышались стальные ноты, — кого подозреваете? Не Управление ли? Кого хотите обвинить, чтобы обелить вашего дружка? Стражу Дранкура? Или может сам Центр? Вы хотите лишиться погон? Или уже сразу составить компанию Гронскому?

— Нет, Кирилл Игоревич, — Олег стиснул зубы, так что было видно, как заиграли желваки на скулах.

— И еще: за твое самоуправство отстраняю тебя от службы на три месяца. Посидишь дома — остынешь. А если нет, вспомни участь Гронского, может поможет тебе остыть.

— Простите, господин генерал, я вас не понимаю. Какое самоуправство? Вы, о чем?

— О новых рисунках Искр Гронского. Мне Матвей Сергеевич рассказал, что ты у него спрашивал про них. А после, как он тебе отказал, с подобными просьбами обращался к его младшим сотрудникам.

Олег скривил губы.

— По-хорошему тебя со службы надо и вовсе выгнать с соответствующей характеристикой. Но сейчас времена уж очень неспокойные настают. И терять сразу двоих пятого уровня мне очень бы не хотелось. Вы меня поняли, полковник?

— Так точно, господин генерал! — вытянулся в струнку Арсенин. — Разрешите идти?

— Разрешаю, — Архипов вновь положил перед собой бумаги. — Все время заключения Гронский всегда будет в блокаторе. Он бывший страж, кто же будет так рисковать и давать ему возможность даже теоретическую, пользоваться своими силами?

После ухода визитера Кирилл Игоревич некоторое время задумчиво смотрел на гладкую поверхность стола, не делая даже попыток открыть папку с документами, которую он положил перед собой. Потом протянул руку к ноутбуку, включая видео, которое он уже не раз успел просмотреть.

Экран вспыхнул и на картинке появилась небольшая комната с одним столом и боксом, стоящим на нем. И бывший полковник Стражи в обычной одежде безо всякой защитной формы, подходит к боксу и свободно берет Руны в руки, как обычные камни.

Он легко коснулся экрана браслета на своей руке. Вспыхнул дисплей смарта. Архипов несколько раз ткнул пальцем в экран, поправил наушник.

— Приветствую, — несколько сухо произнес он, после того, как поймал короткое «да».

— Генерал! — довольно бодро прозвучал ответ.

— У меня тут проблема намечается. У меня еще один с ума сходит. Решил в следователя поиграть. Я его от службы на три месяца отстранил, но я хочу быть уверен, что он не натворит глупостей.

Короткий смешок.

— Ну и кадры у тебя, генерал! Ладно, приставлю к нему своих. Пускай присмотрят.

— Только, ради Бога, прошу тебя без перегибов. Мне нужно просто, чтобы за ним понаблюдали. Терять еще одного пятого я не хочу.

Архипов даже не пытался скрывать раздражение.

— Зря ты бесишься, Кирилл, — неожиданно спокойный голос собеседника слегка остудил его пыл. — Это было не мое решение.

— Но ты на него повлиял.

— Слишком многое поставлено на кон. И чтобы сорвать главный куш, я готов всех твоих пятых в расход пустить, если они встанут на пути. И не только. Ты уж не обессудь.

— Я вышлю все данные, — холодно ответил генерал и отключил связь.

***

Было очень непривычно очутиться по ту сторону бетонной стены. Без защиты. Без возможности выставить барьеры. Со скованными за спиной руками. И постоянными выкриками конвоиров. Чувствовать себя загнанным зверем, попашим в капкан. И точно знать, что из этой ловушки ты уже никогда не выберешься без потерь. Рваться. Всем своим существом стремиться туда, где ты нужен. Быть с тем, кто в тебе нуждается. И оставаться бесправным пленником. С металлическим ободом на шее, чувствуя его холодное прикосновение, как безжалостные пальцы судьбы, сжавшиеся на твоем горле. Быть никчемным. Беспомощным. Отверженным.

Быть никем.

— Гронский, стоять! Лицом к стене! Ноги на ширине плеч! Руки!

Щелкнули наручники. Скрипнула металлическая дверь.

— Изолятор, — сухо оповещают его сзади. Потом толчок в спину, всего один шаг и слово свобода уходит из твоих мыслей, отделяется от тебя невидимой субстанцией и остается по ту сторону решетки. Ты больше ей не попутчик. Теперь ты обезьяна в клетке. И никому нет до тебя дела. Ни до твоих желаний, отчаяния, страха. — Ближайшие трое суток ты проведешь здесь. Для адаптации стены прошиты защитой первого уровня. После тебя осмотрят в медблоке. Если будешь признан пригодным, идешь в свой барак и начинаешь выходить на смены. Отрабатывать свой долг перед человечеством.

Три дня полного одиночества, наполненного тревожным ожиданием и непониманием что тебя ждет дальше. Три раза в день приносят воду и коробку с сухим пайком. Завтрак. Обед. Ужин.

Боль в глазах. Невыносимое давление. Кажется, что чувствуешь каждый сосудик, который переполнен кровью и еще чуть-чуть и твои глаза вытекут на рубашку, пропитанную потом, вонью и грязью, так как в изоляторе не положены водные процедуры. И никого не волнует, что ты много часов трясся в микроавтобусе по пустыне в невыносимой духоте, и сквозь неплотно закрытые оконные щели тебя засыпало песком, который смешиваясь с потом, превратился в грязную кашу, коркой, покрывающую тело.

Защита первого уровня. Фикция. Для организма, не привыкшего к облучению это ничто. И кровь, идущая из носа, ушей, которую постоянно глотаешь тому подтверждение.

Но самое ужасное это воздух. Вернее, в этом месте нет воздуха. Какая-то вязкая, тягучая субстанция, которую никак не можешь вобрать в себя. Делаешь вдох, а она остается возле носа, не попадая в легкие. Хочется разорвать рубаху на груди, вместе с кожей лишь бы впустить в себя эту необходимую для любого человека смесь газов, которую никогда раньше не замечал и не ценил по-настоящему.

— Гронский, на выход! Лицом к стене! Руки за спину! — щелкают наручники на запястьях. Как будто он может отсюда убежать. Когда вокруг стражи с ВИРСами, снятыми с предохранителя и полно вооруженных охранников. — Не спать, Гронский! Тебя ждет рай, надо встречать его с широко распахнутыми глазами.

В темноте изолятора он не понимал, что у него с глазами. Лишь это невыносимое давление. Сейчас при свете дня их невозможно было открыть. Ужасная боль при любой попытке поднять веки и посмотреть на предложенный рай. И кровавые слезы, прокладывающие грязные дорожки на щеках.

— Поплачь, Гронский, — злорадный шепот у самого уха, — мы все знаем, кто ты. И кто виновен в смерти наших товарищей.

Пошел ты!

— Георгий, завтра вас переводят в Карьер. Вы будете ждать суда там в бараках предварительного заключения. Первый круг, — адвокат принес радостные новости уже вечером, перед самым назначенным отъездом.

— Почему Карьер?

— Комитет дал разрешение на