Искатель, 2008 № 04 - Журнал «Искатель»

Звякнули запоры, распахнулась дверца, и на красивую плитку из мраморной крошки выпрыгнул Ким Баскаков. Сделал он это с трудом — в наручниках трудно прыгать.

Как радушный хозяин, Афонин бросился вперед и протянул руку. Киму пришлось протягивать обе руки, выворачивая для приветствия правую.

После неуклюжего рукопожатия губернатор скомандовал охраннику, закрывавшему автозак:

— Немедленно снимите эти железяки. Возмутительно! Где эта... презумпция?

Охранник переглянулся со Щепкиным. Тот разрешающе кивнул.

Четверо крепких и похожих друг на друга ребят уже соорудили коробочку, в центре которой, как два закадычных друга, начали беседу губернатор и журналист.

— Я очень рад, Ким, что вы перешли на нашу сторону. Я давно об этом мечтал. Уверен, вы не пожалеете.

— Очень надеюсь.

— Не сомневайтесь. Так что вы готовы перед камерой... я имею в виду перед телекамерой, сообщить о Викентии Ямпольском?

— Я сообщу, что он снабжал меня наркотиками.

— Отлично!

— Я скажу, что он живет с проституткой.

— Не с одной, а с разными. Ни одна домохозяйка за него голосовать не будет.

— Я скажу, что он плюет на народ, что он хочет сделать платный проезд для пенсионеров, отменить доплаты бюджетникам, все институты сделать коммерческими.

— Отлично, Ким. После такого ему не видать власти... Что-нибудь из области морали.

— Могу сказать, что он голубой.

— Отлично. Но с проститутками не очень вяжется. Или одно, или другое.

Они уже дошли до беседки и собирались там разместиться, когда Баскаков оглянулся и попросил:

— Нет желания под крышей сидеть. У нас в камере ни листочка, ни веточки. Можно я наберу букет ваших ромашек?

Афонин, естественно, не возражал. Они шли по траве, продолжая разговор. Через три минуты у Кима была уже охапка цветов.

Большой ореховый куст рос между беседкой и рекой. В трех шагах справа от него начинались заросли папоротника. Все так, как на схеме, которую принес в тюрьму Хлебников. Ким постарался максимально точно определить клочок земли, отмеченный на плане красным крестиком.

Ким сорвал лист папоротника и примерил его к букету. Потом еще лист и еще.

Шагнул вперед, раздвинул рукой заросли, и на земле сверкнула черная сталь «Вальтера».

Афонин стоял рядом. Он тоже наклонился и тоже увидел. Ким понял это по тихому междометию из трех слов, выражавшему высшую степень удивления и страха.

Под прикрытием папоротников Баскаков взял в правую руку пистолет, сунул его в охапку цветов, выпрямился и развернулся к Афонину:

— Вы все правильно поняли, губернатор? Любая ваша глупость — и я стреляю. Давайте продолжать разговор. Не молчите, черт возьми! Улыбайтесь и говорите.

— Что говорить?

— Что угодно. Хоть стихи читайте. «Мой дядя самых честных правил...»

Шок у губернатора был сильнейший. Он улыбался и покорно бормотал первую главу «Онегина».

— «... какое низкое коварство полуживого забавлять...»

Афонин и на самом деле чувствовал себя полуживым, на переходной стадии от живого к трупу. Случайно палец журналиста может дрогнуть, из букета вырвется пламя, вылетит пуля, прорвет галстук, рубашку... Дальше — все, конец. А конца очень не хотелось.

Раньше Афонин не догадывался, что так любит жизнь. Все ее проявления. Вот сегодня он должен встретиться с избирателями на заводе, потом его ждет молодая артистка, готовая на все. Вечером он будет подписывать бумаги. Потом с женой поедут на банкет к Забровскому, к ночи вернутся и лягут в постель... Он был готов пожертвовать чем-то из этого списка. Даже актриской. Но чем-то одним и ненадолго. А смерть, она требует все и навсегда.

— Не дрожите так, господин губернатор. Спускаемся к реке. Кто это там на катере?

— Это гость наш иностранный. Из Австрии он. Очень хороший человек.

— Вот и познакомьте меня с ним.

Они уже были на мостках, когда охрана начала волноваться. Коробочка смялась и превратилась в полукруг.

Заволновался и Щепкин. Он наблюдал за всем из беседки, но опомнился слишком поздно. Сбегая к реке, генерал закричал: «Остановите их!» Но он и сам не знал, как это сделать.

Возле катера Ким сорвал причальный конец, втолкнул на борт Афонина и впрыгнул сам.

Силаев оглянулся, когда катер закачался. Ким в этот момент бросил в воду букет, обнажил оружие и прокричал в «испуганное» лицо Стаса:

— Эй, иностранец, ты по-русски понимаешь?

— Да.

— Тогда полный вперед! И быстро. Шнель, шнель!

Стас держался за рычаги, Ким успел присесть, а Афонин стоял столбом. От резкого рывка его качнуло и выбросило за борт в расплывавшееся ромашковое облако.

Охранники уже выхватили пистолеты, уже прицелились по катеру, но их остановил вопль Васи Гурова. Майору, кроме всего, поручили в свое время обеспечить безопасность австрийского гостя. Это он и делал сейчас:

— Не стрелять! Там иностранец.

Весь в ромашках и тине, Афонин схватился за мостки и тоже заорал. Ничего нового он придумать не успел и просто сдублировал Гурова:

— Не стрелять! Там иностранец, гость нашего города.

Щепкин уже раздавал команды по мобильнику. Оперативные машины уже сорвались с места и помчались за катером. Но только через километр река вильнет вправо, а дорога влево.

Выскочив на мостки, Щепкин успел заметить моторную лодку, на которой активно работали его бойцы: один поднимал якорь, а второй пытался завести мотор. И делали они все это стоя. А зря! И без того хилое суденышко стало совсем неустойчивым.

Катер прошел впритирку к лодке, а последовавшая волна перевернула этот малый боевой корабль вместе с экипажем.

Вытаскивая из воды губернатора и сбрасывая с него ромашки, Щепкин вялым генеральским голосом напомнил:

— Ты не забыл, Володя? Я был против этой авантюры. Австрийца мы спасем. Он даже рад будет. Хотел острых ощущений — получи!

Стас гнал катер к протоке за островом. Место здесь было тихое, пустынное, а главное, рядом с берегом проходила заброшенная проселочная дорога. А на дороге, прижавшись к береговой кромке, стояла пыльная светлая «Лада» с разнокалиберными досками на верхнем багажнике.

Перед тем как выскочить на болотистый берег, Ким пожал Стасу руку и передал «Вальтер», который был без бойка и с просверленным стволом.

Олег помог журналисту вскарабкаться на крутой берег. Взревели два мотора, и транспортные средства разбежались в разные стороны: катер понесся в сторону города, а «Лада» по проселкам покатила на конспиративную дачу.

Перед городским пляжем Стас поставил катер на автопилот и начал изображать драку. Он то появлялся из каюты, размахивая руками, то нырял в нее.

Катер шел не очень быстро. Многие на пляже должны были заметить драку на борту. Из новостей все знали и об австрийце, и о его белоснежном корабле.

Вот Стас отлетел на самый край палубы, схватил багор, замахнулся,