Предел терпения - Челси Бикер

Но тут появилась Нова, а вместе с ней вернулся и отец, колесящий на своем «Джимми» вокруг нашего квартала. Помню, как увидела его в первый раз: прошла неделя, как мы выписались из роддома, мы с мужем сидели на диване, отключившись, как случалось каждый вечер с тех пор, как мы вернулись домой в качестве родителей; тельце Новы весом в шесть с половиной фунтов томно распласталось на подушке для кормления; меня мучила сухость глаз, я чувствовала себя разобранной на части и собранной заново криворуким механиком, мне даже казалось, что это не мои глаза, что их вставили мне по ошибке, настолько чужеродными они ощущались.

– Господи, женщина только что столкнула с балкона своего мужа, – пробормотал мой муж.

Я кое-как очнулась.

– Ты мне что-то сказал?

– Да просто по телику идет шоу «Слетевшие с катушек», – пояснил он, указывая на экран, где происходила дрянная инсценировка драки и мужское тело переваливалось через тонкие металлические перила – такие были в некоторых соседних высотках, но не в нашей. У нас ограждение было толще и прочнее: бетонный бортик, а не поручень. И все равно, что такое стенка высотой по пояс? А ведь только она и удерживала нас от притяжения бесконечной синевы, манила и мучила моего отца.

Я перевела взгляд с мужа на экран телевизора и обратно несколько раз. Не может быть. На экране снова показали драку и падение, на этот раз в замедленной съемке. Мои два мира наложились один на другой в нашей гостиной.

Затем показали настоящую фотографию вас с отцом и моей юной версией рядом. Муж уставился на наши лица. Неужели узнал меня? Я никогда не показывала ему своих детских фотографий, потому что их у меня и не было.

В передаче приводились многочисленные протоколы полиции о твоих пьяных выходках, о «систематическом нарушении общественного порядка, тишины и покоя». Да уж, «Прощай, покой», – вспомнила я твои слова. Я ощущала вес ребенка, прижатого к моей груди.

– Эта женщина очень… – начал муж. Помолчал. Посмотрел на меня. Вот и все. Меня поймали.

Я сунула свой мизинец в ротик Новы, разжав ее цепкую хватку, как меня учила патронажная медсестра; мне это казалось грубым вмешательством, но только так удавалось освободить свой сосок. Потом я небрежно передала дочку мужу, и она выдавила на него теплую порцию грязно-желтых младенческих какашек, просочившихся сбоку подгузника, который мы, по-видимому, не очень умело застегнули. Я потянулась за пультом, но не могла его найти, только попутно перепачкалась детской неожиданностью. История моей семьи продолжала проигрываться на экране.

– Вовсе она не похожа на меня, – запротестовала я.

– Я собирался сказать, что она очень грустная, – возразил муж, кладя Нову на пол поверх снятой крышки пеленального столика. Твою внучку, чьи глаза сейчас были открыты и смотрели мне прямо в душу: «Я точно знаю, кто ты».

Пульт исчез, растворился в пространстве. Ведущий продолжал разглагольствовать: «Он упал с высоты тридцать третьего этажа… немыслимый акт насилия… Соседи часто видели, как женщина в пьяном виде поднималась или спускалась на лифте, слышали крики дочери, звавшей на помощь».

– Полное безумие, – сказала я, обращаясь к комнате, к этому моменту. Я чувствовала себя лихорадочно ускоренной, как под спидами.

Муж следил на экране за еще одной плохо снятой реконструкцией падения с высоты; человек, которого перебрасывали через перила, был совсем не похож на моего отца.

– Представь, какие ужасы ей, должно быть, пришлось пережить, если она вынуждена была избавиться от мужа подобным образом, – сказал он.

Не веря ушам, я уставилась на него. Неужели он сразу понял, почему женщина может так поступить? Что она вовсе не безумна: она как обезумевшая героиня песни Тейлор Свифт, годами подвергавшаяся насилию. Неужели он понимает, через что мы с тобой прошли?

– Да, – сказала я. – Дела, наверное, были совсем плохи.

Он закончил пеленать Нову и поцеловал ее в лобик.

– Похоже, и у нее самой было навалом проблем, – заметил он. – Но почему она не бросила пить? Почему не попросила о помощи?

Паника, ужас, я снова на ланаи с тобой и отцом.

– Не хочу смотреть это дерьмо, – произнесла я неестественно громким голосом. – Хочу «Отчаянных домохозяек».

– Ну тогда включай своих дам. – Муж знал, как я их обожаю, обожаю совершенство их домов на Вистерия-лейн. Я открыла для себя этих героинь, пока жила одна в маленькой квартирке во время учебы в колледже, в те ночи, когда не могла уснуть. Столько эпизодов, что, казалось, я никогда не досмотрю сериал до конца. Эти женщины заменили мне мать, стали моими лучшими подругами, моими сестрами, моими соперницами. Люди гибли, дома горели, тайны оставались нераскрытыми, однако в конце каждой серии брезжила надежда. Но сейчас, даже когда на экране появились Габи, Сьюзен, Бри и Линетт, оживленно играющие в карты за накрытым для кофе столом Сьюзен, я чувствовала себя взбудораженной. Криминальное шоу не отпускало меня.

– Наверняка каждую из этих женщин годами пытали, прежде чем они наконец… слетели с катушек. – Я изобразила в воздухе кавычки, едва в состоянии выговорить эти слова.

Когда Габи взялась за изначально провальную миссию тренера для детского конкурса красоты, муж протянул:

– Ну не знаю, если подумать, она все-таки показалась мне немного чокнутой.

– Если ты склонен все настолько упрощать, ты тоже часть проблемы. Огромная ее часть.

Нова захныкала, и он передал ее мне. Таков был наш образ действий: при малейшем намеке на крик совать ей грудь. Она зажала сосок деснами, не собираясь есть. Я стиснула зубы.

– Почему ты плачешь? – спросил муж.

Я коснулась лица, и оно оказалось мокрым. Но мокрым было все; я была пропитана по́том и молоком, а мой «подгузник для рожениц» – кровавой жижей.

– Домашнее насилие, – выдавила я. Я ненавидела этот официальный термин, придуманный социальными службами. – Ты когда-нибудь о нем задумывался?

– Похоже, это вопрос денег, – рассудительно ответил он. – Скажем, нехватка ресурсов порождает отчаяние, а отчаяние порождает насилие. Уверен, проводились исследования, которые показывают эту взаимосвязь.

– Ты говоришь как идиот, – вспылила я. – Как гребаный идиот-антифеминист. Ты ненавидишь женщин.

Он уставился на меня.

– Я вот, если честно, сейчас не понял: ты серьезно говоришь или шутишь? Я просто сказал, что бедность как один из факторов сыграла свою роль.