Нотки кориандра - Игорь Лебедев

Ардов торопился к полицейскому участку. Время неумолимо утекало, а он все еще не сумел разгадать, что конкретно намереваются предпринять преступники этим вечером. Интуиция подсказывала, что событие наверняка будет рассчитано на международную реакцию, и потому он предполагал, что произойти оно должно на премьере «Раймонды» — при стечении всего дипломатического корпуса Петербурга.

— Нашел! — подскочил к Илье Алексеевичу филер Шептульский, как только тот вошел в участок. — Гадалка Филомена! — объявил он и показал «медвежью лапу» с шеи убитого Одноухого, полученную от Жаркова. — Лавка у нее в переулках на Слоновой. Притон, чистый притон. Изволите посетить?

Илья Алексеевич растерялся. Находка Шептульского, связанная с Одноухим, безусловно, могла дать полезные результаты, но сейчас следовало бросить все силы на Мариинский театр. Ардов попросил нанести визит гадалке околоточного надзирателя Свинцова, который выказал полную готовность: гонять чаи в участке ему порядком надоело.

Не успел Илья Алексеевич дать распоряжения околоточному, как в участок ворвался запыхавшийся редактор Клотов.

— Илья Алексеевич, я — как вы и просили.

— Приходил?

— Так точно, — кивнул газетчик, огляделся и развернул лист. — Вот, уже поставили в гранки, — сообщил он. — Разрешите печатать?

Заголовок буквально взорвался в голове у Ардова: «Русскій патріотъ убилъ турецкаго посла! ВОЙНА!» Сыщик поднял глаза. Редактор что-то говорил, размахивая руками, но Илья Алексеевич ничего не слышал — в голове не прекращался шум, похожий на грозу. Ардов увидел перед собой белые головы с желтыми прожилками из редакции Клотова. Только сейчас их было не две, а несколько десятков. Мертвенные лица проступали как бы из тумана, который напустил голос газетчика. Глазницы, как и в работах Клингера, были заполнены красной пастой, отчего выражения лиц были безучастными, но в то же время зловещими. Головы шевелили губами, создавая гул, в котором, как в кипящем котле, булькали и переворачивались слова.

— Ее не надо бояться… — проступил голос одной головы.

— Она стоит на конце всех дорог, ее неотвратимость равняет любые жребии, — подхватила другая.

У каждой головы была своя партия в общем хоре. Слух Ильи Алексеевича различал отдельные голоса, звучавшие одновременно:

— Перед ней одинаково ничтожны и раб в рубище, и властитель в пурпуре.

— Она повсюду.

— Только она прекращает страдания.

— С ней не надо бороться, мудрый зовет ее и принимает со спокойным сердцем.

— Она легка и сладостна.

— Je ne vois plus rien… Je perds la mémoire… Du mal et du bien… O la triste histoire!^[80]

Илья Алексеевич достал из выдвижного ящика небольшую шкатулочку, приставил к уху и принялся вращать рычажок, торчавший сбоку. Зазвучала механическая музыка. Редактор замолчал и с удивлением уставился на Ардова.

Туман постепенно рассеялся, видение растворилось. Илья Алексеевич взял себя в руки.

— Когда выйдет этот номер? — спросил он.

— Завтра в семь утра.

— Спасибо, — сказал сыщик и устремился в прозекторскую.

— Так печатать или нет? — крикнул вдогонку редактор.

Поймав на себе любопытствующий взгляд Облаухова, Клотов пожаловался:

— Черт знает что! Не напечатаю я, напечатают другие.

— Думаю, на этот раз ваш информатор ошибся, — долетел до него голос Ардова.