Убийство в Орсивале - Эмиль Габорио

В испуге она отскочила назад, точно уже видела перед собой его протянутую руку, готовую выхватить у нее из кармана синий флакон.

— Я догадался и понял, что это, с первого же раза, потому что вы выбрали один из тех ядов, которые действительно не оставляют следов, но в присутствии которого трудно обмануться. На другой день я уже был в этом убежден, да и не я один. Доктор Роше также не сомневается!

Берта хотела что-то сказать, но Соврези ее перебил.

— И прежде чем употреблять яд, — продолжал он, — надо узнать производимый им эффект. А вы его не знали. Дурачье! Вы видели, что исчезали и изменялись все симптомы, и ничего не понимали. Знаете ли вы, чего мне стоило сбить доктора Роше? Я должен был молчаливо сносить все муки, действительно причиняемые вашим ядом, и жаловаться на воображаемые, до смешного глупые болезни. Вы погибли бы совсем, если бы я вас не спас.

Соврези помолчал несколько минут, а затем снова продолжил:

— Все равно я жертвовал своей жизнью. Да, я был поражен в самое сердце, чтобы уже больше не вставать никогда, в тот день, когда впервые узнал, что вы надругались над моим доверием и обманули меня.

О своей смерти и о яде он говорил без заметного движения души, но на словах «обманули меня» его голос изменился и задрожал.

У Берты все еще оставалась стойкость в поведении. Видя, что все открылось, она сбросила с себя маску и попробовала было защитить своего соучастника, который без чувств лежал в кресле.

— Это все сделала я одна! — воскликнула она. — Он невиновен!

Бледное лицо Соврези покраснело от негодования.

— Ах, действительно, — ответил он, — мой друг Гектор невиновен! Это не он украл у меня жену! Негодяй! Если бы ты еще любил ее, а то ведь нет. Ты ее вообще не любишь! Ты знал, что делал, мой друг Гектор, ты хорошо это знал. Я тысячу раз повторял тебе, что моя жена была для меня всем: моим прошлым, будущим и настоящим, моей мечтой, счастьем, надеждой — всей моей жизнью. Ты знал, что потерять ее для меня значило умереть!

Граф Треморель не ответил, только глубоко вздохнул. Ужасные слова умирающего хуже пощечины били по его совести.

— Вот, Берта, — продолжал Соврези, — вот человек, которого ты предпочла мне, ради которого ты так предательски поступила со мной. Ты не любила меня никогда, теперь я это понимаю, никогда твое сердце не принадлежало мне. Один только я любил тебя!.. С первой же минуты, как я увидел тебя, ты сделалась единственной моей мыслью, смыслом моей жизни, как если бы твое сердце было моим.

И он умилился при воспоминании о счастливых днях, об этих бескорыстных радостях, которым уже не суждено было возвратиться. Он забыл о присутствии отравителей, об их бесчестном предательстве, о яде. Он забыл, что должен умереть от руки этой женщины, которую так любил, и его глаза наполнились слезами, а голос изменил ему. Усталость побеждала его энергию.

— Твое счастье, Берта, было у тебя в руках, — продолжал он. — И ты его безрассудно разбила, как ребенок игрушку, ценности которой не понимает. Что тебе понравилось в этом негодяе, ради которого ты взяла на себя страшное решение убить меня? Посмотри на него и будь судьей нам обоим. Посмотри, что мы за люди: я — распростертый на этой кровати, на которой через каких-нибудь пять-шесть часов и испущу свой последний вздох, и он — скрючившийся от страха в своем углу. В самом преступлении вашем ты — полна энергии, а он — какое убожество! Да если бы только я был на его месте и кто-нибудь осмелился так говорить обо мне, как я сейчас говорю о нем, я не оставил бы от него мокрого места, даже если бы он защищался дюжиной револьверов!

Смешанный с грязью, Гектор хотел было встать, ответить, но ноги больше не держали его, и горло отказывалось издавать хотя бы малейшие звуки.

И Берта действительно сравнила этих двух людей и призналась себе в своем заблуждении. Ее муж показался ей в этот момент величественным: его глаза горели невиданным еще огнем, его лицо сияло, тогда как другой!.. Другой!.. При одной только мысли о нем она почувствовала отвращение. И все ее обманчивые химеры, к которым она так стремилась — ее любовь, страсть, поэзия, — все это было уже у нее в руках, все это она уже готова была иметь и теперь от всего этого должна была отказаться навсегда. Но чего еще хотел Соврези, к чему он вел свою речь? А он между тем безжалостно продолжал:

— Итак, наше положение прояснилось: вы меня убили, теперь вы свободны. Но вы ненавидите друг друга, вы презираете самих себя…

Он едва мог говорить, задыхался. Он хотел снова сесть, но не хватило сил.

— Берта, — обратился он к жене, — помоги мне сесть.

Она склонилась над постелью, оперлась на изголовье и усадила его так, как он хотел.

— Теперь дай мне пить, — сказал он. — Доктор разрешил мне немножко красного вина, если я захочу. Дай мне четверть стакана вина.

Она тотчас же подала ему стакан, и он выпил его.

— А оно не было отравлено? — спросил он.

Этот вопрос и улыбка, которая его сопровождала, окончательно уничтожили ожесточение Берты. Чувствуя отвращение к Треморелю, она поняла вдруг, что такое угрызения совести, и ужаснулась.

— Отравлено! — произнесла она с силой. — Нет!

— А тем не менее нужно было бы давать мне яд каждый час, чтобы я поскорее умер.

— Ты! Умер! Нет, Клеман! Я хочу, чтобы ты жил, чтобы я могла искупить свою вину. Я бесчестна, я совершила тяжкое преступление, но ты добр. Ты будешь жить. Я уже недостойна быть твоей женой, я буду твоей рабой, я буду любить тебя, буду униженно, на коленях исполнять каждое твое желание, буду прислугой у твоих любовниц, если они у тебя есть, и, быть может, настанет день, через десять, через двадцать лет, когда моя вина будет искуплена и ты меня простишь.

В своем смертельном испуге Гектор едва мог выносить эту сцену. Но по жестам Берты, по тону ее голоса, особенно при последних словах, он почувствовал, что и для него блеснул луч надежды, и стал верить в то, что, быть может, еще не настал конец всему, все будет позабыто и Соврези простит. И он приподнялся с места и заговорил:

— Да, да, умоляю вас!..

Глаза Соврези вспыхнули огнем. Гнев придал силу его голосу.

— Умоляете! — воскликнул он. — Просите пощады!.. А имели ли вы жалость ко мне, когда уже целый год играли моим счастьем, когда вот уже пятнадцать дней в каждое мое питье подливаете яд? Пощадить вас! Дурачье! Для чего же тогда я скрывал ваше преступление, позволял вам спокойно отравлять меня и сбивал с толку врачей? Я действовал так исключительно с целью подготовить для вас тяжкую сцену прощания и под конец приберечь для вас свое благословение. Вы еще узнаете меня.

Берта рыдала. Она хотела взять мужа за руку, но он грубо отмахнулся от нее.

— Довольно уже лжи! — воскликнул он. — Довольно вероломства! Я ненавижу вас!..

Выражение его лица в эту минуту было ужасно.