Мексиканский сет - Лен Дейтон

ты распорядился деньгами не лучшим образом. Но ничего уж не поделаешь, к сожалению. Сейчас твоя задача — продать дом с минимальными издержками. Первым делом тебе нужно, Бернард, с утра позвонить агенту, чтобы выставить дом на продажу. Себе найди небольшую квартирку — спальня, гостиная да кухня, больше тебе и не надо. Еще вопрос, нужна ли тебе кухня. — Он сделал паузу, но я ничего не сказал, и тогда он продолжил: — Я тут нацарапал пару телефонов агентов по продаже домов, у меня с ними дела. Не вздумай обращаться к первому попавшемуся. В этом бизнесе столько евреев. — Тут он улыбнулся. — Впрочем, я забыл, ты ведь любишь евреев, да?

— Не больше, чем шотландцев или саударавийцев. Но я знаю одно: что сделают с евреями на этой неделе, со мной, очень может быть, сделают неделей позже. Во всяком случае, за дом я еще подержусь. По крайней мере пока.

— Но это же глупо, Бернард. В перспективе у тебя только твое жалованье. Ты не получишь денег, положенных на Фиону и на детей, нет у тебя и зарплаты Фионы.

— Эти деньги предназначены только для Фионы и только для детей, — нарочито подчеркнуто произнес я.

— Конечно-конечно, — согласился Дэвид. — Но факт остается фактом: в твоем хозяйстве стало куда меньше денег, и тебе будет нелегко содержать этот симпатичный домик в Уэст-Энде.

— Если я перееду в такую квартирку, то где же будут жить дети?

— К этому я и иду, Бернард. Дети — я думаю, ты со мной безоговорочно согласишься — это самое важное во всей этой трагической истории.

— Да, — подтвердил я.

Дэвид взглянул мне в глаза.

— Пожалуй, я и себе налью, — решил он и, встав с софы, подошел к шкафу и налил себе джина с тоником — с большим количеством тоника. — Дай заодно и за тобой поухаживаю. — Он взял у меня стакан и налил еще виски. Выпив джина, он принялся за дело с другого конца. — Я социалист, Бернард, ты знаешь, я никогда не делал из этого секрета. Мой отец вкалывал всю свою жизнь и умер у станка, на рабочем месте. Это такая вещь, о которой я никогда не забываю.

Я кивнул. Он мне уже говорил все это. Но я знал также, что станок для отца Дэвида был тем же самым, что и мольберт для самого Дэвида. Его отцу принадлежала половина фабрики, на которой работало пятьсот человек.

— Но я никогда не имел дела с коммунистами, Бернард. И когда я услышал, что Фиона все эти годы работала на русских, я сказал жене, что она нам больше не дочь. Так и сказал. Сказал, что она нам не дочь, и продолжаю говорить это. На следующее же утро я послал за своим адвокатом и оформил отказ от дочери. Об этом я написал ей. Полагаю, что адвокаты, которые ведают ее средствами, располагают каким-нибудь ее адресом…

При этих словах он поднял на меня глаза.

— Я лично не знаю, — ответил я на его вопросительный взгляд. — У меня с ними не было контактов. Могу сказать, что наша служба связывалась с ними, но я никакого адреса не знаю.

— Не знаю, дойдет до нее когда-нибудь мое письмо или нет. — Он подошел близко ко мне и добавил упавшим и хриплым от волнения голосом: — Мне лично, Бернард, все равно. После всего этого она мне не дочь.

— Мне кажется, вы хотели что-то сказать насчет детей, — подсказал я ему.

— Да, действительно. Фиона ушла навсегда, Бернард. Она никогда не вернется. Если ты держишься за дом в надежде, что она вернется, то выброси это из головы.

— Если она вернется, то ей придется отбыть большой срок в тюрьме, — напомнил я ему.

— Да, я думал об этом, — отозвался Дэвид. — Проклятье, это было бы верхом позора. Ее мать этого не выдержит, она умрет от стыда, Бернард. Слава Богу, эта история миновала газеты. Но после этих событий я перестал посещать свои клубы: а вдруг я встречусь там с человеком, которому все известно. Мои связи в обществе вынужденно сузились, мне их очень не хватает. С тех самых пор я не сыграл ни партии в гольф.

— Нельзя сказать, что и у меня после этого жизнь стала легче, — вставил я.

— На службе? Полагаю, они считают, что ты должен был разобраться в ней гораздо раньше, да?

— Да, именно так.

— Но ведь это твоя работа, ведь это ты разоблачил ее, разве не так?

Я не ответил.

— Бернард, ты не думай, я ничего против тебя за это не имею. Кто-нибудь все равно сделал бы это. Ты просто исполнил свой долг. — Он выпил немного джина и с трудом, даже мужественно, улыбнулся. Полагаю, он представлялся сейчас сам себе великодушным. — Но теперь нам приходится разбираться с тем, что она оставила после себя. Мы с женой не раз и подолгу обсуждали создавшуюся обстановку. — Он улыбнулся мне той улыбкой, какой хотят показать, как нелегко разговаривать с женщинами. — Мы хотели бы, чтобы дети жили с нами. Няня тоже жила бы у нас, так что известная преемственность сохранится. Я говорил со своим приятелем насчет школы. Билли ведь все равно в этом году переходить в другую школу…

— Дети останутся со мной, — заявил я.

— Я понимаю, Бернард, твои чувства, — продолжал он. — Но на практике это невозможно. Ты не сможешь успевать с выплатой вкладов по закладной, не успеешь за ростом процентов. Ну и чем ты будешь платить няне? А с другой стороны, как ты обойдешься без нее?

— В настоящее время дети у моей матери.

— Я знаю. Но она стара справляться с ними. И дом у нее очень маленький. И садик маленький.

— Вот не знал, что вы были там, — удивился я.

— Когда я услышал, что ты уехал в Мексику, я счел своим долгом навестить детей и убедиться, что у них все хорошо. Я привез им игрушек и дал твоей матери кое-какие деньги — на одежду им и прочее.

— Вот этого не надо было делать.

— Но это же мои внучата, — возразил Дэвид. — У деда с бабкой тоже есть права, знаешь ли.

Говорил он мягко, ему вовсе не хотелось ругаться со мной, он хотел спокойно добиться права попечительства над детьми.

— Дети будут жить со мной, — отрезал я.

— А представь себе, что Фиона пришлет сюда нескольких русских и они похитят детей.

— Сейчас их охраняют с оружием в руках двадцать четыре часа в сутки.

— И сколько это будет продолжаться? Не будут же их охранять вечно,