Мексиканский сет - Лен Дейтон

— О'кей, — ответил я. Все это с его стороны лирика. Дабы никто не подумал, что он помогает Дики, он считал необходимым подчеркнуть, будто делает это в качестве его начальника и работа Дики ему вовсе не нужна. Кто мог заподозрить тут византийские штучки, кроме самого старика Брета Ранселера, известного своим бескорыстием и добротой?

— Стало быть, ты говорил с этим Штиннесом?

— Говорил.

— Ну и? — Я пожал плечами. — Что, прикажешь каждое слово вытягивать из тебя? — не выдержал Брет. — Что он сказал? Что ты думаешь?

— Что он сказал и что я думаю — разные вещи, — ответил я.

— С Дики я уже говорил. Он сказал, что Штиннес будет наш. Что на работе у него нет перспективы и что он хочет развестись с женой. Развестись хочет, но боится, как бы в его конторе не узнали, потому что тогда они съедят его.

— Это он так сказал.

— Это похоже на то, что мы знаем о КГБ?

— Откуда я знаю, что «мы» знаем о КГБ?

— О'кей. Вот хитрый ты жук! Скажем так: совпадает это с тем, что ты знаешь о КГБ?

— Все зависит от досье на него. Если Штиннес спит со всеми подряд — с чужими женами, например, — и развод является результатом этого… Вот тогда это может плохо кончиться для него.

— И что же с ним случится?

— Работать за границей — это привилегия русских по национальности. Например, армейские инструкции не допускают, чтобы еврей любого воинского звания служил где-то дальше советских республик. Даже латышей, литовцев, эстонцев, крымских татар и выходцев из Западной Украины держат под присмотром, когда те служат за рубежом. Пусть даже в коммунистических странах — как ГДР, Польша.

— Но Штиннес не подпадает ни под одну из этих категорий.

— Женитьба на немке — случай необычный. Не многие русские заключают браки с иностранцами. Они прекрасно знают, что это переводит их в категорию граждан второго сорта. Штиннес — редкое исключение. Я удивляюсь, как он мог на это пойти. И использование им немецкого имени и фамилии тоже странно. Я даже подумал было, что он выходец из какой-нибудь немецкой колонии.

— А немецкие колонии еще существуют в России? Я думал, что Сталин ликвидировал все в сороковые годы.

Брет развернул кресло, поднялся и стал смотреть в окно. Человек он был неспокойный, ему лучше думалось, когда он пребывал в движении. Брет расправил плечи, словно победитель боя на ринге, потом качнулся, будто уходил от удара. Иногда он сгибал ногу, чтобы размять колено, которое у него, как говорили, побаливало с юности, когда он добровольцем пошел на флот, в последние месяцы войны на Тихом океане. Но сам он на колено никогда не жаловался, и оно не мешало ему кататься по выходным на лыжах.

— Большая колония была на Волге, но ее не стало там после расстрелов и депортаций сорок первого года. Но немцы еще есть, они разбросаны по всей России. — Он по-прежнему стоял спиной ко мне, но я давно привык к его необычным манерам и поэтому продолжал рассказ. — Много немецких общин обосновалось в Сибири и районах Арктики. Немецкие общины существуют в большинстве крупных городов СССР, но они пребывают, конечно, в тени.

Брет повернул голову в мою сторону.

— Почему ты так уверен, что Штиннес — не один из этих немцев? — спросил Брет, поправив бабочку.

— Потому что он служит в Восточной Германии, а в армии и КГБ существует непреложное правило: люди с немецкой кровью не допускаются к службе в Германии.

— Значит, если Штиннес подаст на развод, то его могут послать работать в Россию?

— И к тому же, возможно, в какой-нибудь «молодой город» в Средней Азии. Он совсем не о таком месте мечтает.

— Ну вот, а он еще жалуется на Берлин. — Эта мысль подняла настроение Брета. — Получается, что Штиннес вполне может принять наши предложения.

— Говорить ты можешь что угодно, Брет, — сказал я ему.

— Плохо ты себя ведешь, Бернард.

Он снял очки, положил их на стол и смерил меня взглядом.

— Забудьте о вербовке Штиннеса, — посоветовал я. — У нас нулевые шансы.

— Может, ты посоветуешь вообще прикрыть нашу лавочку?

— Я ничего такого не говорю. Если у вас с Дики нет других дел, то валяйте. У нас ведь есть другие, хотя и не настолько многообещающие, разработки, на которые нам дают и время и деньги. Впрочем, я бы сказал, что Дики не помешает набраться опыта настоящей работы в острых ситуациях.

— Это и в мой огород камешек?

— Не вижу, почему бы и тебе не понюхать пороха. Ты ведь никогда русского вблизи не видел. Разве что на приеме в посольстве, через бутерброд с семгой, — заметил ему я. — Штиннес — это настоящий профи. Тебе поговорить бы с ним — большое удовольствие получил бы.

Брет не больше других любил, когда говорили об отсутствии у него достаточного опыта работы в загранточках, но умел сдерживать раздражение. Сняв на короткое время очки, он сел за стол и сказал:

— Оставим это пока, потому что есть кое-какие рутинные вопросы, которые надо обсудить. — Я промолчал. — И касаются они твоей жены. Я знаю, что тебя уже спрашивали обо всем об этом раньше, Бернард, но мне хотелось бы услышать это от тебя самого.

— Я понимаю.

— Хотелось бы верить, что ты действительно понимаешь, — подчеркнул Брет. Он сел поглубже в кресло и снял телефонную трубку, но, прежде чем набирать номер, снова обратился ко мне: — Сейчас здесь Фрэнк Харрингтон. Думаю, не мешало бы пригласить его сюда, пусть поприсутствует при нашем разговоре. Я так понимаю, что ты не возражаешь, да?

— Фрэнк Харрингтон? А это нужно?

— Да, он очень тесно связан с нами. И очень тебя любит, Бернард. Но я не должен был тебе этого говорить.

— Я и так знаю.

— Он к тебе относится как к сыну, — продолжал Брет, держа в зубах трубку.

— У Фрэнка есть сын, — подчеркнуто произнес я.

— Летун? — проговорил Брет с таким презрением, будто профессия пилота пассажирских авиалиний автоматически исключает человека из числа близких родственников. Наконец он нажал на кнопку внутренней связи и сказал в трубку: — Попросите мистера Харрингтона зайти.

Пока мы ждали прихода Фрэнка, Брет стал читать листок бумаги. Я узнал страницу из его отрывной тетради. Брет перевернул листок, чтобы убедиться, что на другой стороне нет никаких его записей, которые он